Category: искусство

Category was added automatically. Read all entries about "искусство".

buida, yuri

“НЛО”, №111, 2011

Из анонса: этот номер журнала “предлагает читателям ознакомиться с дискуссией между Этьеном Балибаром, одним из крупнейших марксистских теоретиков, и Жаком Деррида, зачинателем деконструкции и известнейшим философом современности. В начале номера опубликован доклад Балибара “Избранность/Отбор”, прочитанный им на конференции под названием “РасСЛЕДования: раса, деконструкция, критическая теория” в апреле 2003 года в Калифорнийском университете, и ответную реплику Деррида. Уникальный диалог между великими интеллектуалами предваряется статьей Драгана Куюнджича, в которой автор обрисовывает контекст этой исторической встречи представителей разных течений в современной философии, и показывает значимость мысли Деррида и Балибара на паре примеров, касающихся расовой ситуации в Соединенных Штатах.

Не менее интересен раздел “Интеллектуалы в закрытом обществе: 1960-е”, в котором подобраны несколько статей, рисующих те или иные аспекты жизни советских интеллектуалов. В работе Константина А. Богданова “Физики vs лирики: к истории одной “придурковатой” дискуссии” анализируется всколыхнувший всю советскую интеллигенцию 1960-х годов спор между представителями гуманитарных и естественных, точных наук о том, кому из них принадлежит будущее. В статье Марины Пугачевой “Вторая наука или “игра в бисер”” делается попытка изучения феномена научных семинаров, широко распространенных в 1960-1970-х годах в общественных науках и, в частности, в социологии. А текст Томаша Гланца “Позор. О восприятии ввода войск в Чехословакию в литературных и гуманитарных кругах” посвящен “блокированной рефлексии” советской оккупации Чехословакии (1968).

Раздел “Социалистическая трагедия Андрея Платонова” продолжает серию публикаций, посвященных переосмыслению творчества Андрея Платонова в контексте революции 1917 года. На этот раз здесь представлены статья Ханса ГюнтераСмешение живых существ: человек и животное у А. Платонова” и эссе Торы Лане “Беспочвенность как основа”.

Всем, интересующимся историей декабристов и культурой начала XIX века, будут весьма полезны статьи из раздела “Парадоксы социальной репутации”. Игорь Немировский изучает обстоятельства, обусловившие резкий отзыв о Пушкине декабриста И. Горбачевского: как известно, в письме М. Бестужеву Горбачевский сообщил, что декабристам было запрещено знакомиться с поэтом, когда тот жил на юге, – потому что тот “по своему характеру и малодушию, по своей развратной жизни” сделал бы донос правительству о существовании Тайного общества. А Ольга Эдельман рассматривает семейную переписку П. Пестеля, существенно дополняющую – и меняющую – распространенное представление об этой фигуре, и выдвигает гипотезу, согласно которой Пестель мог быть прототипом Германна из пушкинской “Пиковой дамы”.

В основу раздела “По ту сторону театральности, или Прощание с мимесисом” легли материалы круглого стола “Театральность в искусстве и за его пределами”, организованного научной лабораторией “Театр в пространстве культуры” (РГГУ) в ноябре 2010 года. Публикуемые тексты представляют собой поиски нового, “нехудожественного” языка, который позволил бы, не злоупотребляя неологизмами, но и не впадая в анахронизм, осмыслить нынешний “постдраматический” момент.

Раздел ““Антропологическая трещина”: Концептуализм revisited” составили четыре беседы с московскими художниками о проблеме сакрального в современном искусстве, записанные Миленой Славицка в 1987 году. Предлагаемый материал имеет далеко не только историческую ценность, хотя речь идет о документах времени, которые в аутентичной форме рассказывают о тогдашних (конец 1980-х годов) взглядах ныне уже очень знаменитых русских художников – Ильи Кабакова, Дмитрия Александровича Пригова, Андрея Монастырского и Эдуарда Штейнберга. Их размышления о генезисе московского концептуализма, о связи русского авангарда с теологической проблематикой, о стратегиях современного искусства и его антропологическом измерении представляются актуальными и сейчас, даже еще более актуальными, чем в восьмидесятых годах, поскольку “сакральное”, причем не только в России, вернулось сегодня в художественный дискурс в весьма неожиданной, специфической, часто противоречивой и провокативной форме…”

http://magazines.russ.ru/nlo/2011/111/

buida, yuri

“Иностранная литература”, №4, 2011

Номер посвящен немецкому экспрессионизму.

От составителя – Татьяны Баскаковой:

“Принято считать, что литературная ветвь экспрессионизма оформилась в Германии к 1911 году - когда было напечатано стихотворение Якоба ван Ходдиса “Weltende” (“Конец света”), воспринятое как манифест нового движения, и впервые был употреблен (сперва применительно к художникам-участникам выставки берлинского Сецессиона, открывшейся в апреле 1911 года, а чуть позже - и применительно к поэтам) сам термин “экспрессионизм”. Говорят еще об “экспрессионистском десятилетии” (1911-1922). Так что можно считать, что этой публикацией мы празднуем столетие экспрессионизма - течения, в своем литературном аспекте очень плохо известного в современной России, хотя тогда, в 10-30-е годы, были и русские экспрессионисты (необязательно так называвшиеся: Михаил Кузмин, например, братски приветствовал немецких экспрессионистов от имени русских эмоционалистов), и интерес к немецкоязычной экспрессионистской литературе, и первые попытки ее перевода. Как это все закончилось, видно на примере экспрессионистского романа Альфреда Дёблина “Горы моря и гиганты”, русский перевод которого был издан и бесследно исчез в 1937 году (неизвестно даже имя переводчика).

Экспрессионизм был одним из крупнейших сдвигов сразу во многих сферах культуры - изобразительном искусстве, литературе, архитектуре, музыке, кино. Проявившись наиболее полно в Германии и Австрии, это течение перекинулось потом и на другие страны Европы, Америку, Японию - отчасти благодаря конкретным людям, которым пришлось эмигрировать из Германии.

Если попытаться кратко выразить суть этого явления, я бы сказала, что художники-экспрессионисты последовательно воспринимали искусство как независимую реальность, способную влиять на жизнь или вступать с ней в равноправный диалог. Русская художница Марианна Верёвкина, чьи произведения украшают обложки этого номера, писала, например, в “Письмах к неизвестному”: “Искусство - это интеллектуальная функция, здоровая, сильная и искренняя, только другая форма мыслительной деятельности. Оно не бред, а философия. <...> Художник должен обладать видением внутренним и не принимать во внимание логику видения физического, привычного. <...> Творчество уподобляет человека Богу”. Неслучайно поэтому от экспрессионизма берут начало абстракционистские направления в искусстве. Задача сотворения иной реальности требовала каких-то новых, неслыханных изобразительных средств, и эпоха расцвета экспрессионизма в самом деле была временем многочисленных и очень смелых экспериментов с формой. Экспрессионизм оказал огромное влияние на развитие мирового искусства. Его история вовсе не закончилась с концом “экспрессионистского десятилетия”. Художники-экспрессионисты, которым выпала долгая жизнь, как правило, и дальше сохраняли, органично развивая и модифицируя, идеалы и интересы своей молодости, свои стилистические предпочтения. Это можно сказать о таких крупных немецких писателях, как Альфред Дёблин, Готфрид Бенн, Ханс Хенни Янн…”

http://magazines.russ.ru/inostran/2011/4/

buida, yuri

Александр Денисенко

Старый воин Николай
Из страны Дайяси
На хорошеньком коне
Ехал восвояси.

Сильный ветер бил в лицо.
Развевалась бурка
А к седлу привязан был
Тонкогубый турка.

Спать ложились, а коня
В степь большую, голую...
Уходил он наклоня
Золотую голову.

***

это кажется метель пурга
все уляжется уйдет в снега
мерзлый тополь отойдет ко сну
в бесконечную свою страну

ешь откусывай хрусти вино
пока вьюги на Москве гостят
это мертвые давным-давно
с неба девушки летят летят

***

Батюшки-светы, сватья Ермиловна,
Осень кидается в речку Сартык.
Кони колхозные имени Кирова
Стиснули конские рты.

Что рассказать? Возле почты - лыва,
В лыве корабль да пух петуха.
Жизнь поутихла, лицо уронила
В согнутый локоть стиха.

Наш председатель с лицом одиноким
Каждый день щупает рожь
На потолке деревенском высоком
Бережно выступил дождь

Там собирается в воздухе чистом
Рота родных журавлей
Кончились летние русские числа
Ладно, вожак, не жалей.

Вот зарыдали они, зарыдали
Вот позабыли меня
Я догоню. Мне сегодня не дали
Заняты оба крыла

Завтра десятое августа. Осень.
Осень? Да нет же. Да осень же. Да.
Или почудилось вслед
. . . . . . . . . . . и понеже
. . . . . . . . . . . сильно-пресильно
. . . . . . . . . . . всегда.

***

Еще не померкли цветы луговые
А тополь с женою обнявшись идут
И лошади бродят вокруг легковые
Цветы непомеркшие лижут и гнут

Учитель с учителкой едут в тумане
(Крючков-Бархударов да Бойль-Мариотт)
Крючков-Бархударов смеется на раме
И крутит педали месье Мариотт

А вот показалась большая большая
Корова корова звезда между рог
Она наклонилась теленку читая
Зеленую книгу. Зеленый лужок.

О чем ты так горько задумалось, лето?
Забыло на резкость поставить узор...
Стоит восклицательный флаг сельсовета
Да школы неполной пронзительный взор

Напомнит, что в этом березовом корпусе
Есть время и место, и род, и падеж...
Где милая мама, как в детстве, не в фокусе
Даст хлеба два томика — с Пушкиным съешь.

***

Снилось мне, будто н. когда жизнь опустела,
В старый дом неприметный по лестнице тихой вошел,
Дверь сама отворилась, приняв мое нежное тело,
А потом кто-то в сердце ударил ножом.
— Ладно, — думаю я, перед тем, как совсем захлебнуться,
посмотрю на него, на его бессердечный клинок,
Вижу: старый портрет от меня но успел отвернуться.
У него из груди вытекает такой же цветок.
В тот же миг он шагнул, акварельный пиджак обливая
Быстрой красной струей — перепутались наши цветы...
— Слава богу, — сказал он, — я думал, что рама малая,
Полезай, дорогой. Я пошел. Повиси теперь ты.
И когда он исчез, растворился в тяжелых каштанах,
Появилась моя терпеливая в горе любовь,
Подошла, залепила мне нежною охрою рану,
Собрала на полу неподвижную голую кровь.
А под вечер вернулся угрюмый, но страшно веселый
Тот, что раньше висел здесь, но только облитый дождем,
Сел напротив меня и с улыбкой, что водятся в селах,
Стал кленовую палочку чистить стальным тонкогубым ножом.
Этой палочкой он размешал вермильон и берлинцу,
Изумрудную зелень, белила, краплак, киноварь...
И, приблизивши кисть, вдруг убрал мне из глаз золотнику,
А взамен положил в них чужой близорукий янтарь.
Но уже на окно ночь повесила черные шторы
И обстала того, кто украл у меня пол-лица,
И тогда я вернул ему все его грустные взоры,
Потому что узнал в нем забытого мною отца.
Я его рисовал в полудетстве с семейного фото,
Чтоб не видела мама, впивался в лицо карандаш,
Он был тоже художник: скопилась в глазах позолота,
А когда он нас бросил — лишь черная тушь да гуашь.
Был дружок у меня под названием нож перочинный,
И однажды, когда я услышал, как заполночь плакала мать,
Мы вдвоем с ним решили зарезать по этой причине
Тот отцовский портрет, из которого он собирался удрать.
Мама утром пыталась заклеить любезным бээфом
Те клочки, где смеялись его молодые глаза,
Но клочков не хватало и вот над ослепшим портретом
Наклонилась она, как над садом сухая гроза.
— Что вы так на меня удивленно и дико глядите?
Сами что ли мальчишками не были, что ли забыли уже,
Как сжимается сердце, когда половинка родителей
Исчезает из детства и тает, и тает во лже.
И во сне я мечусь: ох, как батя свечу зажигает,
И в очнувшейся комнате вижу, как он обнимает портрет,
На котором я маленький детские губы сжимаю,
Чтобы был, как у мамы, прикушенный в кровь трафарет.
Стало быть, на закате бегущего к осени лета
Милый мой, ты решил наложить на живое лицо акварель,
Чтобы не было в нем материнского теплого света,
А бежал по лицу бесконечный умелый кобель.
— Открывается дверь. Десять тысяч друзей и поэтов,
Кто живою водой, кто железом и бархатом рук
Вынимают меня из двойного ночного портрета,
Когда в темную дверь раздается мой утренний стук.


Спасибо за напоминание Lesgustoy.
buida, yuri

Интервью Сергея Гандлевского

У предшествующего поколения был какой-то социальный энтузиазм, а мы-то росли в циничную, маразматическую и безвоздушную пору, когда обольщаться было совершенно нечем. Показательно, что у всех у нас, даже у самых общительных людей, уже круг знакомств, чем у выходцев из предыдущего поколения…

У меня есть пристрастие: устно анкетировать своих знакомых, когда и благодаря чему они стали антисоветчиками. Пока самый артистичный ответ в моей коллекции принадлежит Сопровскому. Подростком он в один прекрасный день, как впервые, посмотрел на Мазилово, район, где жил: пятиэтажки, очереди, некрасивые, коротконогие и низколобые люди, скверные одежды, мат-перемат, словом, ничего, казалось бы, особенного, иного мы и не видели… И вдруг Саша со всей очевидностью раз и навсегда понял, что жизнь не может, во всяком случае, не должна быть такой. Совершенно по Блоку: «Разве так суждено меж людьми?»…

С подцензурным процессом мы обходились очень просто и, как я теперь понимаю, не совсем справедливо. Почти все вышедшее в советской печати автоматически считалось второсортным. Это прежде всего приносило тот вред, что далеко не все таким было: сейчас мне искренне нравится Трифонов, многие поэты — скажем, Александр Межиров, Юнна Мориц, Олег Чухонцев и др. Мы снебрежничали, и если нас что и оправдывает, так это то, что нам было по двадцать лет, и потом долгие годы этот предрассудок не подлежал пересмотру. Ну и второе, разумеется, вытекающее из этой горделивой установки неблагополучие состояло в том, что человек мог решить: раз меня не печатают, значит, я — настоящий поэт. Что тоже оказалось далеко не так. Спишем это на скверное время…

Есть поэзия и есть то, что к ней отношения не имеет, — вот единственная, на мой взгляд, приемлемая градация (правда, с изрядной и неизбежной долей вкусовщины). И с этой точки зрения ставшее песней стихотворение Исаковского «Враги сожгли родную хату» не хуже стихов того же Ходасевича, хотя бы потому, что Ходасевич не писал такого стихотворения, равно как Исаковский не писал стихов «Перед зеркалом», так что отсутствует повод для сравнения. В искусстве нет обязательной программы (на наше счастье, иначе после Пушкина всем бы оставалось помалкивать). Прибегну к образному выражению Семена Израилевича Липкина: у одного имеется золотой песок, у другого — слиток золота; но вещество-то одно и то же. Искусство живо только личным рекордом. Сперва поэт дает знать себе и окружающим, чего от него можно ждать, а потом всю жизнь старается превзойти себя, превозмочь это ожидание… Выяснение чьего-либо первенства в искусстве — это, как ни крути, попытка измерить воду циркулем…

Здесь пункт моего большого расхождения с коллегой и другом Рубинштейном. Он говорит, если я не перевираю его точку зрения, что в современном искусстве автор важнее изделия. Скажем, как-то мы поминали одного прекрасного писателя. Тут я рассказываю несколько сплетен про этого писателя, ставящих под сомнение его ум и способность к авторской рефлексии. И не моргнув глазом, хотя, разумеется, с вызовом и полемическим преувеличением, Рубинштейн говорит: «Тогда он плохой писатель!» Но меня, поскольку речь идет о повести, которая мне нравится, даже радует незлорадной радостью, если лично автор мельче своего произведения. Причем совершенно не из обывательского азарта («он мал, как мы, он мерзок, как мы») — я просто не устаю дивиться искусству: какая это сильная катапульта, что человека с талантом она выбрасывает выше его самого…

http://www.openspace.ru/literature/names/details/17433/page1/

У Гоши? Нет. На Автозаводской?
Исключено. Скорей всего, у Кацов.
И виделись-то три-четыре раза.
Нос башмачком, зелёные глаза,
а главное — летящая походка,
такой ни у кого ни до, ни после.
Но имени-то не могло не быть!
Ещё врала напропалую:
чего-то там ей Бродский посвятил,
или Париж небрежно поминала —
одумайся, какой-такой Париж!?
Вдруг вызвалась “свой способ” показать —
от неожиданности я едва не прыснул.
Показывала долго, неумело
и, морщась, я ударами младых
и тощих чресел торопил развязку.
Сегодня, без пяти минут старик,
я не могу уснуть не вообще,
а от прилива скорби.
Вот и вспомнил —
чтоб с облегчением забыть уже
на веки вечные — Немесова. Наташа.

Этот новый стишок Гандлевского будет опубликован в майском номере “Знамени”.

buida, yuri

Марк Липовецкий об ИТР-эстетике

Всякий читатель интернета, как, впрочем, и многих бумажных литизданий, вероятно, согласится с тем, что в современном культурном поле весьма значительное место занимает литературная (и не только) эстетика программистов, математиков и физиков и менеджеров – одним словом, эстетика итээров, если использовать старинное советское выражение «инженерно-технические работники»… Итээровская культура возникла, конечно, не сегодня. Еще Мандельштам жаловался в воронежских стихах на «бездну ИТР». Но в 60-е годы именно эта среда молодых ученых и инженеров стала «советским средним классом» и самым многочисленным оппонентом сталинизма, хотя диссидентство скорее отпугивало итээров, чем привлекало, несмотря на то что Сахаров был порождением именно итээровской среды. Именно эта рационалистическая и скептическая среда породила не только КВН, но и стала главным потребителем – и стимулятором! – таких разных, но в целом либеральных явлений, как, скажем, бардовская песня и Стругацкие, театр «Современник» и «молодежная проза», романы, например, В. Дудинцева или Д. Гранина и структурная лингвистика, как и многого другого. Вообще же в эстетическом плане для итээровской культуры характерен «пропуск» модернизма при избирательном фанатизме по поводу отдельных модернистов (чей модернизм яростно отторгается) – ярчайший пример «Мастер и Маргарита» как «наше все»…

В чем же отличительные признаки итээровской эстетики?

В сущности, она сохраняет – в слегка смягченной (иронией) форме – марксистские дихотомии: базис (наука, технология, экономика) и надстройка (искусство как декоративное оформление или развлечение); содержание и форма и т.п…Никакой эстетической сложности («занудства»), искусство должно «красиво» излагать мысль, и только. «Форма» – это всего лишь обертка мысли… Ирония, безусловно, главный эстетический прием ИТР-эстетики… полное отсутствие авторефлексии… школьные (советские) и фольклорно-интеллигентские (т.е. опирающиеся скорее на устные интеллигентские предания, чем на реальное чтение) представления об искусстве и истории литературы остаются в итээровской культуре вечными и незыблемыми, несмотря на явственные противоречия между первой и второй «незыблемой скалой»…

Подходы, предлагаемые ИТР-эстетикой, заточены на упрощение, они восстанавливают в правах как ретроградные понятия об искусстве (что «отражает»? чему «учит»?), так и восприятие общества и культуры сквозь сетку бинарных оппозиций. Оборачиваясь заметным читательским успехом, эти стратегии представляют собой опасный соблазн – именно потому, что упрощение оптики ведет к культурной (и не только) репрессии…
http://www.openspace.ru/literature/projects/13073/details/17365/?expand=yes#expand

buida, yuri

Алексей Цветков о Сталине-Не-Сталине

В управе Рязанского района Москвы появился стенд с портретом Сталина. На стенде этом есть и другие «Маршалы победы»; и установлен он, собственно, к 65-летию великого события. Бдительный радиослушатель, увидав такое, немедленно сообщил об этом журналистам «Эха Москвы», и это стало маленьким однодневным скандальчиком. Скандальчик, всем понятно, всего лишь детонатор к гораздо более масштабной полемике – в честь Великой Победы по всей столице появятся уличные билборды с генералисcимусом, сообщающие о его руководящей роли в разгроме фашистских захватчиков. И отнестись к этому спокойно, махнуть рукой и откупиться от взгляда с билборда словами «это же просто история» у многих не получается…

Эта война эмблем, названий и портретов вполне логична. Там, где с реальной политической борьбой, многопартийностью и конкуренцией социальных проектов дело обстоит затруднительно, разные группы внутри общества, исповедующие разные идеологии, обостряют соперничество на уровне символов, памятников и названий улиц. Но почему именно Сталин и всё, что с ним связано, вызывает максимальные эмоции, выводит людей из мудрого равновесия?..

Сталин стал идеальным ответом на мазохизм восточной толпы, которая любит, когда «отец» целится в неё из винтовки

Сталин воплотил в политике самые смелые притязания русских авангардистов начала века, и потому-то русский авангард перестал быть нужен как устаревшая и воплощенная претензия…

В этом самом постмодернизме лицо на черно-белом билборде должно бы восприниматься нами прохладно как дата или как построенная пять лет назад «сталинская» высотка «Триумф Палас» на Соколе, где небедные люди покупают квартиры, не задумываясь об идеологической нагрузке здания…

http://russ.ru/pole/Stalin-v-gorode

*** Вот эта мысль о прохладном восприятии (ну как фаюмские фрески) мне давно нравится.