Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

buida, yuri

“НЛО”, №111, 2011

Из анонса: этот номер журнала “предлагает читателям ознакомиться с дискуссией между Этьеном Балибаром, одним из крупнейших марксистских теоретиков, и Жаком Деррида, зачинателем деконструкции и известнейшим философом современности. В начале номера опубликован доклад Балибара “Избранность/Отбор”, прочитанный им на конференции под названием “РасСЛЕДования: раса, деконструкция, критическая теория” в апреле 2003 года в Калифорнийском университете, и ответную реплику Деррида. Уникальный диалог между великими интеллектуалами предваряется статьей Драгана Куюнджича, в которой автор обрисовывает контекст этой исторической встречи представителей разных течений в современной философии, и показывает значимость мысли Деррида и Балибара на паре примеров, касающихся расовой ситуации в Соединенных Штатах.

Не менее интересен раздел “Интеллектуалы в закрытом обществе: 1960-е”, в котором подобраны несколько статей, рисующих те или иные аспекты жизни советских интеллектуалов. В работе Константина А. Богданова “Физики vs лирики: к истории одной “придурковатой” дискуссии” анализируется всколыхнувший всю советскую интеллигенцию 1960-х годов спор между представителями гуманитарных и естественных, точных наук о том, кому из них принадлежит будущее. В статье Марины Пугачевой “Вторая наука или “игра в бисер”” делается попытка изучения феномена научных семинаров, широко распространенных в 1960-1970-х годах в общественных науках и, в частности, в социологии. А текст Томаша Гланца “Позор. О восприятии ввода войск в Чехословакию в литературных и гуманитарных кругах” посвящен “блокированной рефлексии” советской оккупации Чехословакии (1968).

Раздел “Социалистическая трагедия Андрея Платонова” продолжает серию публикаций, посвященных переосмыслению творчества Андрея Платонова в контексте революции 1917 года. На этот раз здесь представлены статья Ханса ГюнтераСмешение живых существ: человек и животное у А. Платонова” и эссе Торы Лане “Беспочвенность как основа”.

Всем, интересующимся историей декабристов и культурой начала XIX века, будут весьма полезны статьи из раздела “Парадоксы социальной репутации”. Игорь Немировский изучает обстоятельства, обусловившие резкий отзыв о Пушкине декабриста И. Горбачевского: как известно, в письме М. Бестужеву Горбачевский сообщил, что декабристам было запрещено знакомиться с поэтом, когда тот жил на юге, – потому что тот “по своему характеру и малодушию, по своей развратной жизни” сделал бы донос правительству о существовании Тайного общества. А Ольга Эдельман рассматривает семейную переписку П. Пестеля, существенно дополняющую – и меняющую – распространенное представление об этой фигуре, и выдвигает гипотезу, согласно которой Пестель мог быть прототипом Германна из пушкинской “Пиковой дамы”.

В основу раздела “По ту сторону театральности, или Прощание с мимесисом” легли материалы круглого стола “Театральность в искусстве и за его пределами”, организованного научной лабораторией “Театр в пространстве культуры” (РГГУ) в ноябре 2010 года. Публикуемые тексты представляют собой поиски нового, “нехудожественного” языка, который позволил бы, не злоупотребляя неологизмами, но и не впадая в анахронизм, осмыслить нынешний “постдраматический” момент.

Раздел ““Антропологическая трещина”: Концептуализм revisited” составили четыре беседы с московскими художниками о проблеме сакрального в современном искусстве, записанные Миленой Славицка в 1987 году. Предлагаемый материал имеет далеко не только историческую ценность, хотя речь идет о документах времени, которые в аутентичной форме рассказывают о тогдашних (конец 1980-х годов) взглядах ныне уже очень знаменитых русских художников – Ильи Кабакова, Дмитрия Александровича Пригова, Андрея Монастырского и Эдуарда Штейнберга. Их размышления о генезисе московского концептуализма, о связи русского авангарда с теологической проблематикой, о стратегиях современного искусства и его антропологическом измерении представляются актуальными и сейчас, даже еще более актуальными, чем в восьмидесятых годах, поскольку “сакральное”, причем не только в России, вернулось сегодня в художественный дискурс в весьма неожиданной, специфической, часто противоречивой и провокативной форме…”

http://magazines.russ.ru/nlo/2011/111/

buida, yuri

Дюжина лучших романов XX века

Аугусто Роа Бастос, «Я, Верховный»

Ярослав Гашек, «Похождения бравого солдата Швейка»

Франц Кафка, «Процесс»

Джозеф Конрад, «Лорд Джим»

Фланнери О'Коннор, «Мудрая кровь»

Джузеппе Томази ди Лампедуза, «Леопард»

Юкио Мисима, «Золотой храм»

Итало Свево, «Самопознание Дзено»

Луи-Фердинанд Селин, «Контракт со смертью»

Ганс Фаллада, «Железный Густав»

Уильям Фолкнер, «Медведь»

Михаил Шолохов, «Тихий Дон»

Ну еще можно добавить штучку, чтоб получилась чертова дюжина: «Волшебная гора», «Улисс», «Жизнь Клима Самгина», «Мост на Дрине», что-то еще...

buida, yuri

“НЛО”, №110, 2011

Сергей Козлов со статьей “Осень филологии” (остается ли филология царицей гуманитарных наук) и десять откликов на нее.

“Космополитизм в историческом ракурсе: интерпретация и прагматика”, “Чарльз Бернстин: испытание знака”, Анатолий Барзах с эссе об эссе, Андрей Урицкий с ретрорецензией на “НОС-73”.

http://magazines.russ.ru/nlo/2011/110/

buida, yuri

"Неприкосновенный запас", №1 (75), 2011

 “Неприкосновенный запас”: Как бы вы смогли сформулировать свое отношение к понятию “ностальгическая модернизация”?
Виталий Найшуль: Если считать, что ностальгия охватывает последние триста лет, то он вполне обоснован.
“НЗ”: А почему именно триста лет?
В.Н.: Представим себе, что некто постоянно получает по физиономии, но продолжает свое - снова, снова и снова. Именно так все последние триста лет у нас реализуется модернизационный кошмар.
“НЗ”: То есть нынешние усилия власти по обновлению страны есть лишь очередной шаг в большом модернизационном процессе, который начался три столетия назад?
В.Н.: Не совсем так, поскольку раньше от модернизации мы страдали, а теперь над ней смеемся.
“НЗ”: Как это понимать?
В.Н.: Прежняя модернизация шла наугад. Многое не получилось, но это было печально, а не смешно. А вот когда сегодня, обладая многовековым опытом, мы повторяем те же ошибки и разбиваем лоб на тех же самых местах, согласитесь, это уже смешно.
“НЗ”: Нельзя ли обогатить эту впечатляющую картину чем-то конкретным?
В.Н.: По некоторым направлениям наша модернизация проваливалась, а по другим преуспевала. Например, не было регулярной армии, а потом появилась и с петровских времен гремит по всей Европе - факт общепризнанный. Или успехи в естественных науках: их не было, но они возникли. Полный список достижений не важен; важно, что в некоторых сферах преобразования явно удались, причем даже на мировом уровне. Но мой скепсис происходит не из удач модернизации, а из ее провалов. (Кстати, похоже, что в реформировании, как и во всем другом, мы не знаем середины.) Именно там, где не получилось, и наблюдаются систематические попытки тем же самым способом, как десять, двадцать, сорок, сто лет назад, решать те же самые проблемы. Например, явно не получились и не получаются у нас правовая система и разделение властей…

http://magazines.russ.ru/nz/2011/1/
buida, yuri

"Неприкосновенный запас", №4 (72), 2010

Анна Зайцева со статьей «Спектакулярные формы протеста в современной России: между искусством и социальной терапией»: «Разнообразные театрализованные формы протеста - флэшмобы, хэппенинги, перформансы - с середины 2000-х годов получили в России широкое распространение, информация о них попадает даже в самые мейнстримные массмедиа. У этих спектакулярных акций, разворачиваемых в открытом публичном пространстве, есть ряд черт, делающих их эмблематичными для характеристики общественных трансформаций путинской России. Во-первых, они не предполагают получения разрешения со стороны властей. Поэтому при усилении репрессивных практик государства и свертывании возможностей легального протеста они дают возможность избегать контроля и репрессий, от которых страдают участники обычных митингов и демонстраций. Во-вторых, эти акции часто организованы людьми, не высказывающими свои политические пристрастия, что подчеркивает их аутентичность на фоне фикции “суверенной демократии” и карманных политических партий. В-третьих, в отличие от демонстраций, они рассчитаны не на массовость, а на медиа-эффективность - чем не выход для активизма при апатии и аполитичности большинства населения? И, наконец, они связаны с развитием информационных технологий, как по способу организации (например возникшие в 2003 году флэшмобы организуются через Интернет и смс-рассылки), так и по способу представления в СМИ. Роль последних выполняют прежде всего “тактические медиа” - блоги, а также информационные сайты, содержание которых создается самими пользователями (user generated content), - часто они рассматриваются как последний “рубеж” политической свободы…»

Ричард Пайпс с эссе «Лев Тихомиров: революционер поневоле»: «История русского революционного движения знала имена множества выдающихся деятелей, как мужчин, так и женщин, которые рисковали, а зачастую и жертвовали своими молодыми жизнями, пытаясь ниспровергнуть царский режим. Они скрывались от полиции, совершали побеги из тюрем и ссылок, отбывали долгие наказания, каторжно работая на суровом севере, и храбро встречали свою смерть. Особое место среди них занимает Лев Александрович Тихомиров. Некоторое время он был членом “Народной воли”, конспиративной организации, определявшей развитие террористического движения в России после 1879 года и подготовившей убийство Александра II, хотя, по собственному признанию Тихомирова, сам он никогда искренне не верил в терроризм. “В отношении бунтовском я мечтал то о баррикадах, то о заговоре, но никогда не был “террористом””, - написал он после разрыва с “Народной волей”. В лучшем случае, по словам Тихомирова, в определенные периоды собственной жизни он “терпел” террор. Несомненно, он никогда не принимал личного участия ни в одном террористическом акте, ограничиваясь оправданием подобной деятельности в печати. Далее, и это еще более важно, покинув революционное движение - процесс разрыва занял около десяти лет, - он не просто отвернулся от революционеров, но перешел в лагерь монархистов, став одним из самых ярых защитников царского абсолютизма. Для русской истории подобный переход из крайности в крайность поистине уникален и уже из-за этого заслуживает тщательного изучения. Сказанное еще более важно в свете того факта, что, как мы убедимся далее, даже многие прежние товарищи Тихомирова, возмущенные и разочарованные его отступничеством, не считали его “ренегатом”, признавая, что он не руководствовался корыстными мотивами. Однако именно это отступничество послужило причиной, из-за которой фигура Тихомирова была предана забвению русскими историками…»

Подборки, посвященные французскому маю-68 и левизне без революционности.

 Мишель Пастуро с эссе «Охота на кабана. Как королевская дичь стала нечистым животным: история переоценки»: «В древнем мире греки и римляне, германцы и кельты придавали охоте на кабана особое значение. В раннем Средневековье и даже после 1000 года ситуация не изменилась: охота на кабана продолжала оставаться вмененным королевским и дворянским ритуалом, а столкновение с кабаном в поединке - подвигом. Однако начиная с XII века в княжеской среде эта охота становится менее популярной. На рубеже Средневековья и Нового времени пренебрежение к ней, по видимости, только усиливается. Каковы причины этого? Животное потеряло былой престиж? Появились новые охотничьи практики? Изменились функции и цели охоты? Наконец, спад интереса к этой охоте произошел во всем христианском мире или только во Франции и в Англии? На самом деле о снижении интереса в первую очередь свидетельствуют охотничьи трактаты, составленные как раз в этих странах. Однако впоследствии, с конца XIV века, в значительной части Западной Европы, насколько можно судить по приходно-расходным книгам, различным повествованиям, литературным текстам и иконографии, происходит тот же процесс.

Если рассматривать кабана изолированно, то ответить на поставленные вопросы будет нелегко. Можно, конечно, изучить эволюцию символического дискурса об этом животном по бестиариям и энциклопедиям, сборникам экземпла, книгам о псовой охоте, литературным текстам и всевозможным изображениям. Но и тогда историк своей цели не вполне достигнет. То, что кабан в христианском бестиарии утратил былой престиж, не вызывает сомнений, однако это объясняет далеко не все. Зато, если исследователь поместит это животное в контекст более широкой проблематики, одновременно затрагивающей отношение церкви к охоте и функции королевской и княжеской псовой охоты на Западе между меровингской эпохой и XIV веком, он лучше поймет причины и различные аспекты его соотносительной переоценки

http://magazines.russ.ru/nz/2010/4/
 


buida, yuri

“Неприкосновенный запас”, №2 (70), 2010

Тема номера – город, точнее, производство пространства.

Анри Лефевр в эссе “Социальное пространство” пытается ввести читателя в тему следующим образом: “Производство пространства. Эта комбинация слов не имеет ни малейшего смысла, пока концепциями оперируют философы. Пространство философов мог создать только бог, в качестве своего первого творения, бог картезианцев (Декарта, Мальбранша, Спинозы, Лейбница) или абсолют посткантианцев (Шеллинга, Фихте и Гегеля). И если позднее пространство стало напоминать деградацию “существа”, разворачивающуюся во времени, эта унизительная оценка ничего не меняла по существу дела. Лишенное ценности, релятивизированное пространство тем не менее продолжало зависеть от абсолюта и длительности (как у Бергсона). Теперь представим себе город, пространство, оформленное, отделанное, полное разнообразной социальной активности, развертывавшейся в ходе исторического времени. Это творение илипродукт?..”

Эссе Александра Кустарева носит красноречивое название “О градогосударстве”: “Есть представление, что именно к ним (городам – Ю.Б.) может перейти функционально-политическая гегемония в мире. В конце концов, богатство (фонды, капитал и особенно “человеческий капитал”) территориальных геополитий, монополизировавших этикетки “нация”, “государство” или “национальное государство”, всегда было локализовано в городах. Более того, оно было сконцентрировано в небольшом числе крупных городских агломераций (мегаполисов), а там, где это было не совсем так (то есть балансировалось, скажем, ресурсами недр), безусловно, в них генерировалось. Западная цивилизация - сперва христианство, а затем капитализм - родилась в городе. И в эпоху модерна полюсами экономического развития были города, или же зоны развития быстро урбанизировались, как, например, в классическом случае промышленных деревень в Англии в начале XIX века. Почему же суверенными геополитиями и активными участниками глобальной системы являются территориальные государства, а не города? То есть почему глобальная система функционирует как пространство международных (правильнее - межгосударственных), а не междугородних отношений? То есть почему G8 составлена из восьми государств, а не из восьми главных городов мира, например Нью-Йорка (1), Лондона (2), Парижа (3), Токио (4), Сингапура (5), Берлина (6), Вены (7), Амстердама (8). Дурацкий как будто бы вопрос…”

О власти в городских сообществах – Валерий Ледяев, Владимир Гельман, Сергей Рыженков, Ольга Бычкова, Елена Белокурова, Дмитрий Воробьев, Надежда Борисова.

В разделе “Городские призраки: память, история, воображение” – Мишель де Серто (призраки в городе), Полина Барскова (темнота в блокадном Ленинграде), Сергей Харевский (исторический Минск существует только в нашем сознании), Михаил Рожанский (иркутские памятники).

Ричард Сеннет с эссе о мультикультурном Нью-Йорке.

В разделе “Город как образ и представление” – Нериюс Милерюс (город как модель для катастрофы), Ольга Блекледж (телевизионный город), Елена Трубина (классические метафоры города).

Александр Согомонов о городской идентичности, Пол Чэттертон о креативном городе, Лоик Вакан о городской маргинальности будущего, Катя Макарова о постиндустриализме, джентрификации и трансформации в Москве, Ольга Вендина о перспективах городов.

http://magazines.russ.ru/nz/2010/2/

buida, yuri

Анна Наринская о новой книге Захара Прилепина

Взяв в руки толстый том жизнеописания Леонида Леонова, уже набираешь в легкие воздуха, чтобы сказать что-нибудь существенное и веское. Что вот Захар Прилепин осуществил попытку изменить существующий литературный иконостас, введя в него великого, как он утверждает, но "замолченного" автора. Что этот очевидно "антиинтеллигентский" акт (ведь именно интеллигенция навесила на Леонова ярлык совписа, не заслуживающего серьезного внимания) можно рассматривать в одном пакете с более изощренными действиями Дмитрия Быкова (ему, кстати, Прилепин выражает в начале своего труда благодарность "за то, что летним днем 2005 года надоумил меня написать жизнеописание Леонида Леонова"). Сам-то Быков занимается, скорее, не созданием новых идолов, а присвоением чужих: например, Пастернак в быковском изложении — это не ваш интеллигентский заслоняющийся от времени поэт, а, наоборот, стихотворец, чье открывшееся его биографу предназначение в том, чтобы принимать свое время именно в таком разнообразии, в каковом это время себя предлагает.
Просмотрев "Леонова" повнимательнее, хочется уже не говорить о важном, а возмутиться по поводу отдельных мест, которые нарушают, как кажется, последние приличия. Вот, например, такое соображение: "Несмотря на произошедшую после смерти Сталина реабилитацию большинства репрессированных, никто до сих пор всерьез не озаботился достоверно разобраться не только в том, насколько процессы были сфальсифицированы, но и в том, что послужило реальной подоплекой для их начала. Слишком просто объяснять все "паранойей" Сталина". Или утверждение, что в связи с раскритикованной и снятой со сцены пьесой "Метель" Леонов пережил "постановление ЦК и травлю, никак не меньшую, чем пришлась на долю Зощенко и Ахматовой". Если на обсуждение первого пассажа жаль даже тратить слова, то насчет второго вполне можно было бы сказать, что дело не в силе собственно "травли", а в ее последствиях и достаточно сравнить постпостановленческую судьбу Леонова и, скажем, Зощенко, чтобы убедиться... Но прочитав "Леонова" до конца, уже не хочется высказываться ни по одному из этих поводов.
Потому что тратить на него концептуальные мысли или душевные силы как-то бессмысленно — настолько это произведение наивное и неумелое. И дело даже не в устройстве и стиле текста, хоть он и выглядит пособием для студентов профучилищ, написанным не в меру эмоциональным автором: кондовые фразы вроде "все номера альманаха "Шиповник" состояли из безусловных шедевров или очень качественных вещей" и "Леонид наклеил в учебной тетради карикатуру на царя — что наглядно характеризует его взгляды той поры" соседствуют с авторскими восклицаниями типа "О люди!" и вопрошаниями "Слышите?". Дело в том, что автор биографии совсем не знает, что ему со своим героем делать и с кем о нем говорить…

Если бы автор не ахал и охал, что Леонова "не понимали и невнимательно читали" в советское время и потому считали советским, точно так же не понимали в перестройку и, уж конечно, не понимали в "злополучных, суетливых, постыдных 90-х", а постарался увидеть, почему его не понимали, не могли понять — тогда в этой биографии был бы смысл. Хотя бы какой-то.

http://www.kommersant.ru/doc.aspx?DocsID=1360946

buida, yuri

“Бельские просторы”, №4, 2010

Стихи Александра Петрушкина:

город которым живем съест все качели

чели или же веки но огрубели

а тяжелеет ли сын в животе год девятый

листающий мать наизусть родовые палаты

здесь опустели и перетертые ставни

держащие воздух как будто он ровный – не равный

равный – ребристый –

но нам развлеченье дыханье

город в котором наш сын нерожденный заранее

мне говорит и мной говорит на качели

качается дым а рукава опустели

ты распрямился – игла до бессмертья дошла

и разломилась на два дурака-топора

города два на подземный и мертвый язык

реки ползли по качели реки за них

ты изрекающий город ты маленький жид

влево и вправо качались качели и кто-то на них

мне говорил щебетал и смотрел нас в наклон

сын мой ходил по земле но не наш и другой

склоны паслись как коровы в подземной реке

лики ходили за тесто людей по земле

сумма созвучий утерянный голос невынутый сын

ты говоришь только голод я слышу Кыштым

ты говоришь он рожден я теряюсь за ним

в щебете в речи бессмысленной чтобы спасли

сын в животе (будто дочь) тяжелеет в Касли

путь ему крестный и крестный

болючий как нимб

маленький плотник стоит на расплесканном в щепки плоту

сын говорит я здесь счастлив

(и улыбается

тут)

Со стихами также Анатолий Яковлев, Дмитрий Масленников, Алла Докучаева, Роберт Паль, Ольга Хохлова, Михаил Онищенко, Расих Ханнанов.

За прозу отвечают Лариса Ишбулатова, Андрей Овчинников, Светлана Бондарева, Виктор Уразбаев, Михаил Смирнов, Анна Береза.

Рустем Вахитов с эссе “Ленин”: “Культ Ленина формировался стихийно, по инициативе «низов» – солдат, крестьян, молодых рабочих, недавно перебравшихся в города. Нельзя, конечно, отрицать, что при жизни Ленина в советской России было немало его врагов и недоброжелателей из самых разных слоев общества, но, по утверждениям историков, было также устойчивое стремление простонародья все положительное связывать именно с образом Ленина. Даже во время Кронштадтского мятежа из кабинетов партработников матросы и солдаты выбрасывали портреты Троцкого, но оставляли портреты Ленина и распространяли слух, что Троцкий издал приказ арестовать Ленина. В деревне портреты Ленина ставили на место икон, в «красном углу», этими портретами благословляли новобрачных, с ними провожали в армию. После смерти Ленина среди крестьян ходили слухи, что Ленина уморили Троцкий и «коммунисты» за то, что Ленин узнал о страданиях народа и сочувствовал ему (противостояние «большевиков» и «коммунистов» как русской народной антирусской, антинародной сил было свойственно для «низов» революции). Наконец, в 1930-х в разгар коллективизации среди крестьян центра России ходили слухи о том, что Ленин… воскрес и скоро возглавит борьбу против «коммунистов», создающих колхозы…”

А вот смешная цитата из того же эссе: “Вплоть до 1970-х годов культ Ленина находил совершенно искрений отклик у народа…”

С обзорами толстых литературных журналов Кирилл Анкудинов, Валерия Жарова, Надежда Аверьянова, Елена Сафронова, Ян Шенкман. (Пятеро критиков обозревают в апрельском номере толстого журнала январские книжки других толстых журналов… странное занятие…странное ноу-хау БП…)

Круглый стол журнала “Алхимия прозы”: на вопрос редакции о том, что такое хорошая проза, отвечают Леонид Костюков, Олег Ермаков, Александр Мызников и др.

http://bp01.ru/

buida, yuri

Об Амохане

"Как перед Богом по совести говорю, после 19 лет лишения свободы, что в этот день 1825 года я был прав по чувству, но совершенно не знал черни и народа русского, который долго, очень долго должен быть в опеке правительства; его разврат, пороки, изуверия, невежество требуют сильной централизации правления, и одно самодержавие может управиться с этим Амоханом. Боже, прости меня! В полночь 14 декабря". (запись в дневнике 1843 года).

Александр Якубович, декабрист, "Дантон новой революции", вызвавшийся убить Александра I.
buida, yuri

“Октябрь”, №"2, 2010

Стихи Алексея Цветкова (“вливался сад в окрестные леса / глаза купая в зелени по локоть”), Елены Лапшиной, Ларисы Доброзоровой.

Рассказы Григория Кановича: “Для всех жильцов нашего двора на проспекте Сталина осталось загадкой, как пятикомнатное жилище адвоката Мечислава Авруцкого, не пожелавшего, видно, выступать в наспех учрежденных народных судах защитником рядовых, безденежных трудящихся, обиженных новыми властями, превратилась в коммунальную квартиру. Воспользовавшись своим правом на репатриацию, господин адвокат перебрался из Вильнюса на родину, в Польшу, в более доходную Варшаву, а его вместительное, в прошлом со вкусом обставленное жилище служащие горисполкома разделили на три неравные части и поделили между квартиросъемщиками…”

Рассказы Леонида Левинзона: “Мы с другом возвращались из Питера. Мне было двадцать три, другу – двадцать четыре, на вокзале и до вокзала мы выпили коньяку; падал мокрый снег, черные ветви деревьев отчетливо прорисовывались в тусклом желтом свете вокзальных фонарей. Вокзал с вознесенным конусом купола, буфетами, ларьками и тревожным, объявляющим новости голосом мгновенно вобрал всеохватывающей мимолетностью и нас, и сотни торопящихся к перронам в чавкающем, полурастаявшем снегу людей. Мы еще вольготно остановились на последнюю затяжку, отметив взглядом нужный вагон, когда наш поезд со стоящими у тамбуров проводниками вдруг протяжно дернулся, единым вздохом столкнув с места длинную связку самого себя. Мы, заорав “Не закрывай!”, рванули к вагону, один за другим заскочили на ступеньки и протиснулись в тамбур мимо посторонившейся тетки с маленьким ехидным вздернутым носиком на круглом лунообразном лице, в шерстяной безрукавке с курчавым светлым мехом, надетой поверх фирменного костюма…”

Рассказ Валерия Попова “Желтая папка”.

Актриса Эра Суслова вспоминает о встречах с Давидом Самойловым.

Александр Багаев с эссе “Заблуждения в переводе”: “Одним ноябрьским утром 1981 года в Комитете Генассамблеи ООН, занимающемся правами человека, началась очередная рутинная дискуссия. В то время я работал переводчиком в ООН и наблюдал за дискуссией из нашей русской синхронистской кабины. Когда советский делегат в своем выступлении посетовал на проволочку в осуществлении очередной программы по улучшению условий жизни в одной из бедных стран, он завершил упрек словами: «А воз и ныне там», – и отключил микрофон. Через пару минут попросил слова представитель Всемирной организации здравоохранения (ВОЗ) и с нескрываемой обидой на незаслуженную критику принялся долго и нудно перечислять заслуги его родного ВОЗа и выражать недоумение советской делегации, которая эти очевидные всем заслуги недооценивает. После этой декламации внеочередного слова с правом на ответ запросил уже советский ритор – и тоже довольно долго разъяснял, что Советский Союз в общем и целом высоко оценивает усилия ВОЗа... И так эта их перепалка длилась больше часа, пока я из нашей кабины не послал председательствующему записку, где написал, что в первом выступлении представителя СССР заключительный фразеологизм «а воз и ныне там», означающий вполне абстрактное «а движения вперед не видно», английский переводчик ошибочно перевел как «а ВОЗ по-прежнему не достигла никакого прогресса».

Дискуссия “Милая корявая литература”: “Могла ли поэт и критик Ольга Мартынова, опубликовав в газете «Neue Zuercher Zeitung» очерк о литературном самосознании в России и подготовив для интернет-портала «Openspace» его расширенный перевод, ожидать такую болезненную, шумную и неоднозначную реакцию? Живо откликнулись коллеги-критики Л. Данилкин, В. Топоров, В. Кулаков. Последовали долгие обсуждения в интернет-дневниках, которые, как заметил один из участников диспута, по принципиальности напоминали заготовки статей. Широта и болезненность полемики означали, конечно, то, что дискуссия далеко ушла от своего повода. Мартынова писала о «ренессансе советского литературного вкуса и реабилитации советской культурной идеологии» в самосознании современных российских прозаиков и критиков. Но не констатация «победы соцреализма» взорвала Сеть, расколов литературное интернет-общество. Новый смысл статье Мартыновой придала заочная полемика с ней Льва Данилкина, раздраженно заметившего, что «плохой, порченый, странный, лебядкинский, хлебниковский, прохановский, “советский” язык – да, бывают такие времена, когда “жизнью” и “актуальностью”, кроме писателей, мало кто занимается, – годится для трансляции новых образов, новых идей и новой картины мира больше, чем язык салонный, утонченный, литературный, парадный, конвертируемый, признанный западной славистикой». И обсуждение в «Живом журнале» свелось к проблеме, обозначенной в этой заочной полемике. Читатели разделились на «данилкинцев» и «мартыновцев». Первые делали ставку на литературу пусть корявую по языку, но решающую общественно важные задачи. Вторые отстаивали задачи формальные и языковые и приравнивали служение нуждам общества к диктату массового вкуса. Востребованность и продажность были посчитаны за одно. Неизбежен ли сегодня выбор между формальной и общественной задачей литературы? Победивший, по Мартыновой, «соцреализм» – инерция или обещание новой традиции?..”

В дискуссии участвуют Валерий Шубинский, Вадим Левенталь, Дмитрий Трунченков, Александр Мелихов, Владимир Лорченков.

Владимир Лорченков, в частности, пишет: “Начать, наверное, нужно с определения сторон этого конфликта, который им самим, наверное, кажется Важным, а на деле же не затрагивает и тысячи-двух человек. Это условные “либералы” и условные же “реалисты”, причем определения эти очень зыбкие. К примеру, “либералы” русской общественности – что ясно любому, кто прочитал хотя бы несколько книг, а не только писал критические статьи, – никакого отношения к либерализму как идеологии не имеют. Это люди, которые удручены отсутствием государственной помощи, с удовольствием ее клянчат и принимают. Их, условно говоря, не устраивает не “сталинизм”. Их не устраивает Сталин. Замените Сталина на Либерального Сталина, и они – при сохранении “сталинизма” как системы управления – будут довольны. То есть “либералы” вполне комфортно чувствуют себя в системе координат, в которой противнику отрывают голову за возражение в теоретическом споре. “Ну а чё”, – добавил бы после этого камчатский критик Ширяев, но я живу не на Камчатке и четырех языков, как Ширяев, не знаю, так что опроститься столь же аутентично у меня не получится. В общем, “либералы” – не настоящие. Теперь об их противниках. Это “новые реалисты”, как я понимаю. Ненастоящие либералы упрекают “новых реалистов” в реставрации “совка”, застойности и еще чего-то в этом роде. Реалисты ли “новые реалисты”? Да нет, конечно…”

http://magazines.russ.ru/october/2010/2/