Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

buida, yuri

"Львы и лилии"

787846
В новой книге 30 рассказов:

1. Ваниль и миндаль

2. Львы и Лилии

3. Счастливое тело

4. Бешеная собака любви

5. Марс

6. Взлет и падение Кости Крейсера

7. Папа Пит

8. Повесть о крылатой Либерии

9. Вышка

10. Прощание с «Иосифом Сталиным»

11. Мерзавр

12. Бунт и будни Алины Суворовой

13. Девять киргизских лампочек

14. Тайна Митеньки Подлупаева

15. Мордина книга

16. Морвал и мономил

17. Шаманиха

18. Другая жизнь Казимира Малевича

19. Миссис Писсис

20. Храбрая, любящая и неудержимая Жанна де Бо

21. Йолотистое мое йолото

22. Девушка, которая умела ходить по веревке

23. Женщина в желтом

24. Дурочка Сонечка

25. Пан Паратов

26. Полковник Сиверс

27. Врата Жунглей

28. Все эти кислоты и щелочи Господни

29. Фаня

30. Дерево на склоне холма, верность привычкам, ночь

buida, yuri

"Знамя", №9, 2012

Анонс номера:
«
Читатель всегда ждет от стихов Веры Павловой яркую мысль, склонную к парадоксу, тонкую самоиронию, нервное чувство подлинности, порой даже одолевающее законы ритмики; впрочем, возмужавшей и трагичной в этой подборке Павловой ничто не может помешать:

Показалось: истина.
Нет, всего лишь правда — 
празднична, воинственна,
не с войны — с парада,
и сочится золотом
орденская рана
на сукне, проколотом
чуткими пальцами тирана.

    Никита Бегун, автор повести “Синойкия”, молод, ему 24 года, но одарен проницательной наблюдательностью и острым аналитическим умом. Осмысляя природу мышления человека умственно неполноценного и одаренного бескорыстной добротой, он и в себе безжалостно открывает склонность жить чужой жизнью как своей собственной. Только так называемые “нормальные” люди скрывают это от себя, боясь прослыть городскими сумасшедшими.

    Поэт и переводчик Георгий Ефремов публикует подборку лирики “Снадобье от неволь”. Стихотворчество и есть это снадобье, помогает даже в минуты особой тоски:

    Понимаю: у всех дела.
    Это жизнь куда-то ушла.
    У неё какой-нибудь семинар или саммит.
    И большие свершения впереди.
    Лучше друга не береди.
    Вот и глухой телефон деловит: “я занят”.

      Основной прием рассказа Григория Каковкина “Ливельпундия” — аллегория. Повествование ведется от имени комара Сафико, перелетающего со старой клячи на хозяина и обратно, пока не прихлопнут.

      Стихи Алексея Зараховича “Воды человечий овал”, написаны поэтом, выросшим на реке, прекрасно осведомленным о рыбалках и даже книгу стихов назвавшим “Чехонь”. Образ воды проникает всюду, даже в размышления о речи:

      Как твоё ли моё отраженье — всё маски воды
      А лицо, где поглубже
      Не лицо, говорю — это я или ты
      Или, кто тебе нужен

        “Два рассказа” Матвея Крымова построены на игре слов. Первый — “Некоторые предложения” сконструирован вокруг скороговорки “Карл у Клары украл кораллы”, второй — вокруг печений в форме букв русского алфавита.

        Стихи Марины Курсановой в подборке “хождения по канатам” по-прежнему причудливы (ведь не зря Курсанова считает себя ученицей и последовательницей Виктора Сосноры):

        Выращивала сердце, зашивала грудину.
        плакала-кричала исправно-напрасно.
        Птицы разметались
        по щекам румянцами.
        Новое солнце выросло,
        как дитя.
        Плавала-ветвилась
        оплывала воском
        изустным приветом
        ворошила ворс
        ходила на развилку
        двух дорог в полночь
        вырастила сердце,
        как розу.

          Атмосфера рассказа Дмитрия Калмыкова “Донцов” насквозь пронизана убийственной скукой русской провинциальной жизни. Гибель героя, незаурядного драчуна и аккордеониста, несмотря на его таланты даже почти не вызывает жалости, настолько логично вытекает из вязкого ужаса, разлитого вокруг .

          Павел Нерлер представил на суд читателя одно стихотворение — “Вольные стансы”, посвященные отцу. Процитирую 1-ю часть:

          Расставлены фигуры на доске
          И пешка проплыла на е4…
          Но сколько ни заламывай в тоске
          хрустящих рук, не отзовётся в мире
          уже никто на запоздалый зов:
          “Сыграем, батька?”…
          Пущенное время
          Всё, без остатка, утекает в ров…
          Флажок упал, и опустело стремя
          того коня… 

            Под рубрикой “Non fictionпечатаются “Воспоминания декоратора” — театрального художника легендарного БДТ Эдуарда Кочергина “Медный Гога” о великом режиссере Георгии Товстоногове.

            Владимир Маканин под рубрикой “Карт-бланш” рекомендует ознакомиться с прозой Сергея Пищикова. Его рассказ “Портал семи холмов” посвящен мощному воздействию шедевра архитектуры (собор Святой Софии в Константинополе) на человека, вмиг теряющего чувство реальности.

            “Неформат”. Здесь опубликована эссеистическая проза поэта Виктора Сосноры “Диски безнадежностей” с послесловием Данилы Давыдова.

            В “Мемуарах” читатель найдет воспоминания Светланы Кедриной, дочери замечательного русского поэта, “Папин стол” — история приобретения и жизни в доме главного предмета мебели — письменного стола из дома Бахрушиных.

            Под рубрикой “Архив” поэт и художник Леонид Рабичев публикует “Тюремный дневник отца”. Красный командир Николай Рабичев в 1919 году был приговорен ревтрибуналом к расстрелу и писал ежедневные заметки в ожидании казни.

            В “Нестоличной России” с рассказом об истории литературного объединения в Нижнем Тагиле выступает Евгений Туренко.

            Раздел “Культурная политика”. Здесь Наталья Иванова в статье “Тоска по задаче” анализирует сегодняшнее состояние русской прозы. Характерен подзаголовок: “Об ответственности писателя перед литературой”.

            Сентябрьский “Конференц-зал” посвящен 200-летию русского писателя И.А.Гончарова. О “Настоящем Гончарове” ведут речь Юрий Манн, Георгий Давыдов и Анатолий Королев.

            Статья Сергея Чупринина “Мастер”, посвященная петербургскому критику Самуилу Лурье, печатается под рубрикой “Nomenclatura.

            В разделе “Критика” читателя ждет статья Евгения Абдуллаева “Жестокий фриланс” — “О критике поэзии и критиках поэзии”, как заявлено в подзаголовке.

            Печальные заметки Елены Холоповой “Заказное письмо” констатируют угасание жизни в заброшенных деревнях республики Коми.

            В сентябрьском “Наблюдателе” Алексей Варламов рекомендует прочесть книгу Олеси Николаевой ““Небесный огонь” и другие рассказы”; о “Книге эстетических фрагментов” Владимира Эрля “С кем вы, мастера той культуры?” рассуждает Александр Уланов; Дмитрий Володихин делится впечатлениями от книги Виктора Пелевина “S.N.U.F.F.”; Елена Сафонова рецензирует сборник стихов Алексея Улюкаева “Чужое побережье”; “Записные книжки” Вагрича Бахчаняна исследовал Владимир Коркунов; издание мемуаров В.С.Яновского “Поля Елисейские: Книга памяти” высоко оценивает Михаил Ефимов; Евгений Ермолин знакомит нас с трудом Е.Ю.Скарлыгиной “Русская литература ХХ века: на родине и в эмиграции”; Леонид Фишман выступил с анализом книги Дж.Голдберга “Либеральный фашизм”. Карен Степанян побывал на спектакле “Преступление и наказание”. Сцены по мотивам романа, поставленные в МХТ им. А.П.Чехова Львом Эренбургом. “Незнакомый журнал”, прочитанный Эдуардом Лукояновым, — “Национальный интерес”. Заметки Анны Кузнецовой “Ни дня без книги” завершают сентябрьский номер журнала».

            http://magazines.russ.ru/znamia/2012/9/

            buida, yuri

            Спросили о Кафке - ответил

            Кафка стал тем писателем, который завершил историю психологизма в литературе, в культуре вообще. Начала этой грандиозной эпохи можно отыскать в Евангелиях или у Августина, который первым в европейской литературе ввел в литературное произведение «я». Потом был Петрарка с его знаменательным восхождением на Мон-Ванту и апологией человеческой души как единственного настоящего сокровища, потом был Пико делла Мирандола, провозгласивший человека, личность copula mundi – связующим мир звеном, потом был долгий период, когда психологизм вообще считался мерилом мастерства художника. Этот период достиг пика в творчестве Достоевского, Толстого, Флобера и завершился Прустом, Джойсом, Беккетом и, может быть, Фолкнером.

            Кафка не лучше и не хуже их – он стоит особняком. Он заглянул в эпоху «после психологизма». Его романы – это произведения без автора, они написаны как бы сами собой, без участия личности с ее религиозными, эстетическими, сексуальными или гастрономическими предпочтениями, которые в этих книгах и для понимания этих книг совершенно не важны. Автор умирал не в прозе – в дневниках, потому-то мы и читаем их «с пониманием», то есть читаем, следуя культурным традициям предыдущей эпохи: Кафка дневников и писем – живой человек, он доступен нашему состраданию, презрению или хотя бы пониманию. Но Кафка-прозаик в этом нисколько не нуждается.

            «Превращение» можно поставить в ряд с «Шинелью» и «Человеком в футляре», и это не будет большой ошибкой. Поведение и гибель Йозефа К. можно объяснить его абсолютным доверием к богу-вне-человека, и это тоже не будет большой ошибкой. Его можно считать сатириком, наследником Свифта, мастером «черного юмора», как назвал его Томас Манн. Его можно считать даже богословом, наследником Фомы Аквинского или иудейских мистиков и эзотериков. Невелика, однако, заслуга — быть писателем, «договорившим» Свифта, или иллюстратором каббалистических трактатов. Кафка — другой. От его юмора — а он настоящий юморист — мурашки по спине даже у дьявола. Проза его – это проза сама по себе, это мир сам по себе, жизнь сама по себе со всей ее глубинной абсурдностью, фатальной непоправимостью и завораживающей правдивостью аудиторского отчета, не имеющей ничего общего с правдоподобием. Это в чистом виде Ding an sich, это безымянное хтоническое чудовище во тьме, вне истории и вне морали, не нуждающееся в нашем сострадании или понимании. Он тот «Освенцим» в литературе, после которого можно делать что угодно, даже писать стихи, но нельзя делать вид, будто ад — это другие.

            Рильке однажды сказал, что «прекрасное – то начало ужасного, которое мы еще способны вынести» (das Schöne ist nichts als des Schrecklichen Anfang, den wir noch grade ertragen). Кажется, Кафка заглянул дальше этого Anfang и погиб, остальное – домыслы слабаков, которые боятся признать очевидное: мы живем в эпоху перехода от психологической литературы к какой-то другой литературе, и вполне возможно, что имена писателей нашей эпохи скажут будущему читателю не больше, чем имя какого-нибудь Авсония из Бурдигалы, в IV веке н. э. составлявшего центоны — стихи из полустиший Вергилия, в которых не допускалась никакая отсебятина. Никто не вспомнит нас, мы никому не нужны, наши имена ничего не стоят. Мы в тупике, мы прижаты к стене, мы — никто и ничто, nihil. И лишь после того, как эта кафкианская мысль станет такой же органической частью нашей души, каковой в нашей крови являются альбумины, глобулины и фибриногены, только тогда, может быть, мы скажем свое слово в литературе «после Кафки».

            buida, yuri

            “Знамя”, №4, 2012

            Стихи Дмитрия Мельникова:

            Тогда скажи наследнику, Жильяр,
            что ежели он вздумает проститься
            и дымный свет автомобильных фар
            вдруг выхватит платок императрицы
            или на стенке бурое пятно,
            то пусть не кровоточит и не плачет Ч
            подвал заасфальтирован давно,
            над ним трамвай пустили, не иначе,
            и этот самый призрачный трамвай
            домчит его в урочище, за гать,
            где в самом центре топи, так и знай,
            и сёстры, и отец его, и мать
            как будто на купании в Крыму,
            вот только лица срублены прикладом...
            А впрочем, нет. Не говори ему.
            И пусть не просыпается. Не надо.

            ***

            Она поёт про доброго жука
            в индустриальном городе Магог,
            и Гарина прозрачная рука
            касается её холодных щёк.
            О том, как выжить всем смертям назло

            она поёт на ящике пустом,
            и битое зелёное стекло
            хрустит под эфемерным каблучком,

            и тьма густеет в глубине домов,
            и пудреные волосы старух
            из барского напольного трюмо
            летят, как белый тополиный пух,
            и зреют преисподние миры
            под ветхой лакированной доской,
            и скифские походные костры
            пылают под заснеженной Тверской.

            Я знаю этот город наизусть,
            он извергает дым и вороньё,
            он сорок лет готовит, как Прокруст,
            мне ложе эталонное моё.
            И не слезинка на моих щеках,
            но воровского воздуха клеймо,

            давай ещё про доброго жука,
            мне в жилу эта песенка, Жеймо.

            Со стихами также Инна Лиснянская, Александр Кушнер, Алексей Улюкаев, Людмила Херсонская.

            За прозу отвечают Юрий Буйда, Владимир Холодов, Валерий Бочков, Евгений Сулес.

            Сергей Гандлевский с автобиографическим эссе “Бездумное былое”.

            Мария Орлова публикует переписку Льва Копелева и Раисы Орловой.

            Под рубрикой “Критика критики”: Николай Богомолов, Андрей Турков, Марина Абашева, Мария Черняк, Евгений Ермолин, Инна Булкина, Валерия Пустовая, Олег Коростелев.

            http://magazines.russ.ru/znamia/2012/4/

            buida, yuri

            “Новый мир”, №11, 2011

            Александр Жолковский: “Наряду с хрестоматийными apte dicta запоминаются и словечки, сказан-ные кем-то невеликим в простоте душевной.

            — I have my Dickens, «У меня есть мой Диккенс» (о ненужности новых книг; 1960-е годы).

            — Зачем еще ангина, если уже есть грипп? (о болезнях детей; 1960-е).

            — Вот так, значит, нас, трудящихся?! (о подорожании сигарет; 1970-е).

            — За-будь-те э-то сло-во!.. (замсекретаря парткома в ответ на просьбу выдать характеристику «в рабочем порядке»; 1970-е).

            — Ракообразные!.. (о новом местечке с seafood; 1980-е).

            — И ученики потянулись за учителем? (было как раз наоборот; 1990-е).

            — Ну ты, эта, смари, шоб в самолет кто не зашел! (напутствие перед рейсом; 2000-е).

            А на днях всплыло нечто из чуть ли не 40-х: «Образ Ольги не совсем удался Пушкину». Это написал в школьном сочинении какой-то ученик, видимо, 8-го класса (мне рассказал его одноклассник). Гнев учительницы не имел границ:

            — Что ты пишешь?! «Образ Ольги не совсем удался Пушкину»! Чему вас учут? Разве вас учут, что не удался?! Вас учут, что удался!.. Двойка!!.

            Как у этого демифологизатора получился такой маленький шедевр, мы не знаем и уже не узнаем. Наверно, сказалось очевидное предпочтение, отдаваемое Онегиным, да и самим Пушкиным, Татьяне, но откуда взялась эта зрелая, в целом сочувственная, но добросовестно, по-аптекарски, дозированная в своей объективности интонация? Просочилась из разговоров взрослых? Из слов той же учительницы о каком-нибудь менее бесспорном авторе? «Образ Стародума не совсем удался Фонвизину»? «Образ Софьи не совсем удался Грибоедову»?

            Так или иначе, фраза хороша, а еще лучше она по контрасту с истеричной реакцией преподавательницы литературы, от которой ожидалось бы нечто более взвешенное.

            По контрасту, который и не дает этому диалогу уйти в прошлое. Ведь счеты у нас сегодня не с классиками (они — какие есть, такие и есть), а с их блюстителями, то исступленно топающими на каждое «не совсем» ногами, то насупленно его замалчивающими. Дело не в Ольге, а в том, что образ Пушкина (Хлебникова, Ахматовой...) не совсем — или чересчур? — удался литературному истеблишменту…”

            Стихи Ольги Подъемщиковой, повесть Вадима Муратханова “Время безветрия”, рассказ Елены Долгопят “Кофе”.

            Переписка Александра Солженицына с Корнеем Чуковским (1963-69).

            Алла Латынина о “Черной обезьяне” Захара Прилепина: “…многие критики заметили, что концы с концами у Прилепина плохо связываются, но — удивительное дело — мало кто прямо сказал об этом, как Вячеслав Курицын, который, отметив много прекрасных страниц в романе, все же пришел к выводу, что «общая история склеивается неохотно, даже совсем не склеивается» и «смысл в спешке расплывается».

            Напротив — многие стали подыскивать этому объяснения и оправдания.

            У Достоевского есть замечательная фраза про каторжников, которые почему-то возненавидели Раскольникова, но полюбили Соню. «Они любили даже ее походку, оборачивались посмотреть ей вслед, как она идет, и хвалили ее; хвалили ее даже за то, что она такая маленькая, даже уж не знали, за что похвалить». Порой мне кажется, что иные критики, полюбив Прилепина, готовы его хвалить за что угодно, даже уже не знают, за что и похвалить. Вот Кирилл Решетников профессионально замечает, что сюжет о таинственных детях буксует, но, словно испугавшись своего упрека, делает неожиданный финт и заканчивает парадоксальным выводом, что обман жанровых ожиданий является «своеобразным достоинством» романа («Взгляд» от 11.05.2011).

            То есть как? То, что сюжет начинает развиваться — и автор о нем забывает, что он не справляется с композицией и не может придумать толковую развязку (сумасшедший дом — это не развязка, это SOS писателя, не справившегося с сюжетом) — все это надо считать теперь достоинством?

            Или вот еще ход: считать все эти неувязки — отражением распадающегося мира. Так, Павел Басинский, пересказав содержание романа, замечает: «В сухом пересказе — это, конечно, полный бред! Но роман Прилепина и написан об отсутствии смысла. О его утрате. О том, как человек собственными руками мостит себе дорогу в ад».

            Позволю все же себе с этим не согласиться. Роман об отсутствии смысла может быть написан. Но смысл в романе — отсутствовать не должен”.

            http://magazines.russ.ru/novyi_mi/2011/10/

            buida, yuri

            "Волга", №7-8, 2011

             Стихи Владимира Гандельсмана:

            Элегия. Под линзой

            Чем долог долгий день? Собой, подробностью,
            вниманием, таящимся под робостью.
            Как бы под линзой, день – под рассмотрением,
            не временем измерен он, а зрением.
            И самый краткий, зимний, как с повышенной
            температурой, длится, нескончаемый,
            дыханья чёрен островок, продышанный
            в окне, где человек мелькнёт нечаянный.

            Чем долог день? Подробностью мельчайшею,
            кота ленивой поступью мягчайшею,
            дымком под линзой, солнцем в конус собранным,
            листком календаря, неровно содранным,
            уставленностью в точку, взглядом медлящим,
            оцепеневшим, впившимся, несведущим,
            пред каждой вещью огненно немеющим,
            без мысли мыслящим, без веры верящим.

            Вечерним вечером ли, утром утренним –
            ребёнок в созерцанье целомудренном,
            плывёт ангинный жар и свет малиновый, –
            без чувств горячий, без молитв молитвенный,
            он собран в вещество такой материи,
            где время, точно мышь, скользнёт и выскользнет...
            Потом произрастут волчцы и тернии
            и ветер тот дымок под линзой высквозит,

            потом взойдёт бесстыдный, расхрабрившийся,
            тщеславный человек, сорняк пробившийся,
            искусством одержимый и завистливый,
            разящий беспощадной правдой вызленной,
            а с ним взойдут признанье и увенчанность...
            Вот человек, в союз пророков принятый,
            забывший, что смиренность и застенчивость
            есть высший дар, по слабости отринутый.

            Стихи Леонида Немцева. Андрея Пермякова.
            Владимир Лорченков
            со сценарием романа «Копи Царя Соломона».
            Екатерина Дайс и Олег Рогов о Елене Шварц.
            http://magazines.russ.ru/volga/2011/7/
            buida, yuri

            “Знамя”, №7, 2011

            Стихи Николая Звягинцева:

            В саду, где оккупация повисла,
            Где пристальные взгляды у растений,
            Беседуем с хозяйкой, у которой
            Хватило слов на всех её былых

            Нечаянных и вежливых соседей
            Из пепельного воздуха вокруг.

            Она как будто в лодочке плыла
            Сквозь всю свою Галицию стальную,
            Каштановую, серую на сгибах,
            Слегка солоноватую на вкус,

            Где вслед за поворотом головы
            Меняются деревья и фигуры,
            Не двигается улица сама.

            Там яблочная плещется брусчатка
            И кажется, что рыжая вода
            Достигла барабанных перепонок

            И мой трамвай уходит без меня.

            Со стихами также Вячеслав Казакевич, Алексей Зарахович, Евгений Коновалов, Григорий Марк, Михаил Вирозуб.

            За прозу отвечают Ольга Покровская, Ольга Седакова, Афанасий Мамедов, Евгений Гришковец, Олег Павлов, Юрий Петкевич.

            Мемуары Эдуарда Кочергина, Лилии Карась-Чичибабиной.

            Хозяйка торговой компании “Белый кот” Татьяна Воеводина о капитализме, который у нас получился.

            Наталья Иванова с эссе “Самодонос интеллигенции” и время кавычек”: “Стукач, доносчик, предатель — по частотности этих ключевых слов можно определить, какое время на дворе. Например, слово “стукач” (производных от него Г. Гасанов в “Материалах к русскому словарю общественно-политического языка ХХ века” приводит всего два — стукачок, стуковило, — хотя на самом деле их гораздо больше, если учитывать богатство суффиксов в русском языке) чаще всего употреблялось в 70—80-х годах, годах так называемого застоя. Именно тогда — вместе с возрастающим влиянием диссидентства — оно было по естественным причинам устным, а не письменным. В прозе 70-х появились его заменители — например, знаменитый дятел в катаевской “Траве забвения”. Намек на занятие. “Доносчик” — слово более литературное. В конце 80-х начали бурно обсуждать, надо ли “вскрывать” агентские клички, принадлежавшие порой весьма известным деятелям. Обсуждалось это и в литературной среде. Были публикации — правда, наперечет, — вскрывавшие имена иных персонажей. По принципу: пусть тайное станет явным (Андрей Мальгин). Об архивах КГБ и их доступности заговорили возбужденные сносом памятника Дзержинскому на Лубянке демократы первой волны. Но потом наметившееся движение к ясности подзавяло. Ушло, схлынуло, прекратилось. Я однажды поинтересовалась у Адама Михника — а как у них в Польше с этим, со списками агентов, архивами доносов? Он ответил, что попробовали распечатать этот ящик Пандоры, но оттуда полезло столько мерзости, в том числе и про приятелей-друзей, даже родственников, ни в чем таком десятилетиями не замечаемых, что решили это начинание свернуть, иначе в обществе разразится гражданская война. Ведь бывало, сказал Адам, что и муж и жена доносили друг на друга. И артист на артиста. Я поежилась, представив российские масштабы…” (Игорь Голомшток, Людмила Улицкая, Владимир Маканин).

            Г. Бархудаев, Е. Крючко о “фиктивном реализме” (Всеволод Бенигсен, Андрей Рубанов, Ольга Славникова, Алексей Слаповский, Владимир Сорокин, Виктор Пелевин, Михаил Шишкин).

            Юрий Угольников об “Уроках русского”, Марианна Ионова о книгах “Воймеги”.

            http://magazines.russ.ru/znamia/2011/7/

            buida, yuri

            “Иностранная литература”, №4, 2011

            Номер посвящен немецкому экспрессионизму.

            От составителя – Татьяны Баскаковой:

            “Принято считать, что литературная ветвь экспрессионизма оформилась в Германии к 1911 году - когда было напечатано стихотворение Якоба ван Ходдиса “Weltende” (“Конец света”), воспринятое как манифест нового движения, и впервые был употреблен (сперва применительно к художникам-участникам выставки берлинского Сецессиона, открывшейся в апреле 1911 года, а чуть позже - и применительно к поэтам) сам термин “экспрессионизм”. Говорят еще об “экспрессионистском десятилетии” (1911-1922). Так что можно считать, что этой публикацией мы празднуем столетие экспрессионизма - течения, в своем литературном аспекте очень плохо известного в современной России, хотя тогда, в 10-30-е годы, были и русские экспрессионисты (необязательно так называвшиеся: Михаил Кузмин, например, братски приветствовал немецких экспрессионистов от имени русских эмоционалистов), и интерес к немецкоязычной экспрессионистской литературе, и первые попытки ее перевода. Как это все закончилось, видно на примере экспрессионистского романа Альфреда Дёблина “Горы моря и гиганты”, русский перевод которого был издан и бесследно исчез в 1937 году (неизвестно даже имя переводчика).

            Экспрессионизм был одним из крупнейших сдвигов сразу во многих сферах культуры - изобразительном искусстве, литературе, архитектуре, музыке, кино. Проявившись наиболее полно в Германии и Австрии, это течение перекинулось потом и на другие страны Европы, Америку, Японию - отчасти благодаря конкретным людям, которым пришлось эмигрировать из Германии.

            Если попытаться кратко выразить суть этого явления, я бы сказала, что художники-экспрессионисты последовательно воспринимали искусство как независимую реальность, способную влиять на жизнь или вступать с ней в равноправный диалог. Русская художница Марианна Верёвкина, чьи произведения украшают обложки этого номера, писала, например, в “Письмах к неизвестному”: “Искусство - это интеллектуальная функция, здоровая, сильная и искренняя, только другая форма мыслительной деятельности. Оно не бред, а философия. <...> Художник должен обладать видением внутренним и не принимать во внимание логику видения физического, привычного. <...> Творчество уподобляет человека Богу”. Неслучайно поэтому от экспрессионизма берут начало абстракционистские направления в искусстве. Задача сотворения иной реальности требовала каких-то новых, неслыханных изобразительных средств, и эпоха расцвета экспрессионизма в самом деле была временем многочисленных и очень смелых экспериментов с формой. Экспрессионизм оказал огромное влияние на развитие мирового искусства. Его история вовсе не закончилась с концом “экспрессионистского десятилетия”. Художники-экспрессионисты, которым выпала долгая жизнь, как правило, и дальше сохраняли, органично развивая и модифицируя, идеалы и интересы своей молодости, свои стилистические предпочтения. Это можно сказать о таких крупных немецких писателях, как Альфред Дёблин, Готфрид Бенн, Ханс Хенни Янн…”

            http://magazines.russ.ru/inostran/2011/4/

            buida, yuri

            Александр Денисенко

            Старый воин Николай
            Из страны Дайяси
            На хорошеньком коне
            Ехал восвояси.

            Сильный ветер бил в лицо.
            Развевалась бурка
            А к седлу привязан был
            Тонкогубый турка.

            Спать ложились, а коня
            В степь большую, голую...
            Уходил он наклоня
            Золотую голову.

            ***

            это кажется метель пурга
            все уляжется уйдет в снега
            мерзлый тополь отойдет ко сну
            в бесконечную свою страну

            ешь откусывай хрусти вино
            пока вьюги на Москве гостят
            это мертвые давным-давно
            с неба девушки летят летят

            ***

            Батюшки-светы, сватья Ермиловна,
            Осень кидается в речку Сартык.
            Кони колхозные имени Кирова
            Стиснули конские рты.

            Что рассказать? Возле почты - лыва,
            В лыве корабль да пух петуха.
            Жизнь поутихла, лицо уронила
            В согнутый локоть стиха.

            Наш председатель с лицом одиноким
            Каждый день щупает рожь
            На потолке деревенском высоком
            Бережно выступил дождь

            Там собирается в воздухе чистом
            Рота родных журавлей
            Кончились летние русские числа
            Ладно, вожак, не жалей.

            Вот зарыдали они, зарыдали
            Вот позабыли меня
            Я догоню. Мне сегодня не дали
            Заняты оба крыла

            Завтра десятое августа. Осень.
            Осень? Да нет же. Да осень же. Да.
            Или почудилось вслед
            . . . . . . . . . . . и понеже
            . . . . . . . . . . . сильно-пресильно
            . . . . . . . . . . . всегда.

            ***

            Еще не померкли цветы луговые
            А тополь с женою обнявшись идут
            И лошади бродят вокруг легковые
            Цветы непомеркшие лижут и гнут

            Учитель с учителкой едут в тумане
            (Крючков-Бархударов да Бойль-Мариотт)
            Крючков-Бархударов смеется на раме
            И крутит педали месье Мариотт

            А вот показалась большая большая
            Корова корова звезда между рог
            Она наклонилась теленку читая
            Зеленую книгу. Зеленый лужок.

            О чем ты так горько задумалось, лето?
            Забыло на резкость поставить узор...
            Стоит восклицательный флаг сельсовета
            Да школы неполной пронзительный взор

            Напомнит, что в этом березовом корпусе
            Есть время и место, и род, и падеж...
            Где милая мама, как в детстве, не в фокусе
            Даст хлеба два томика — с Пушкиным съешь.

            ***

            Снилось мне, будто н. когда жизнь опустела,
            В старый дом неприметный по лестнице тихой вошел,
            Дверь сама отворилась, приняв мое нежное тело,
            А потом кто-то в сердце ударил ножом.
            — Ладно, — думаю я, перед тем, как совсем захлебнуться,
            посмотрю на него, на его бессердечный клинок,
            Вижу: старый портрет от меня но успел отвернуться.
            У него из груди вытекает такой же цветок.
            В тот же миг он шагнул, акварельный пиджак обливая
            Быстрой красной струей — перепутались наши цветы...
            — Слава богу, — сказал он, — я думал, что рама малая,
            Полезай, дорогой. Я пошел. Повиси теперь ты.
            И когда он исчез, растворился в тяжелых каштанах,
            Появилась моя терпеливая в горе любовь,
            Подошла, залепила мне нежною охрою рану,
            Собрала на полу неподвижную голую кровь.
            А под вечер вернулся угрюмый, но страшно веселый
            Тот, что раньше висел здесь, но только облитый дождем,
            Сел напротив меня и с улыбкой, что водятся в селах,
            Стал кленовую палочку чистить стальным тонкогубым ножом.
            Этой палочкой он размешал вермильон и берлинцу,
            Изумрудную зелень, белила, краплак, киноварь...
            И, приблизивши кисть, вдруг убрал мне из глаз золотнику,
            А взамен положил в них чужой близорукий янтарь.
            Но уже на окно ночь повесила черные шторы
            И обстала того, кто украл у меня пол-лица,
            И тогда я вернул ему все его грустные взоры,
            Потому что узнал в нем забытого мною отца.
            Я его рисовал в полудетстве с семейного фото,
            Чтоб не видела мама, впивался в лицо карандаш,
            Он был тоже художник: скопилась в глазах позолота,
            А когда он нас бросил — лишь черная тушь да гуашь.
            Был дружок у меня под названием нож перочинный,
            И однажды, когда я услышал, как заполночь плакала мать,
            Мы вдвоем с ним решили зарезать по этой причине
            Тот отцовский портрет, из которого он собирался удрать.
            Мама утром пыталась заклеить любезным бээфом
            Те клочки, где смеялись его молодые глаза,
            Но клочков не хватало и вот над ослепшим портретом
            Наклонилась она, как над садом сухая гроза.
            — Что вы так на меня удивленно и дико глядите?
            Сами что ли мальчишками не были, что ли забыли уже,
            Как сжимается сердце, когда половинка родителей
            Исчезает из детства и тает, и тает во лже.
            И во сне я мечусь: ох, как батя свечу зажигает,
            И в очнувшейся комнате вижу, как он обнимает портрет,
            На котором я маленький детские губы сжимаю,
            Чтобы был, как у мамы, прикушенный в кровь трафарет.
            Стало быть, на закате бегущего к осени лета
            Милый мой, ты решил наложить на живое лицо акварель,
            Чтобы не было в нем материнского теплого света,
            А бежал по лицу бесконечный умелый кобель.
            — Открывается дверь. Десять тысяч друзей и поэтов,
            Кто живою водой, кто железом и бархатом рук
            Вынимают меня из двойного ночного портрета,
            Когда в темную дверь раздается мой утренний стук.


            Спасибо за напоминание Lesgustoy.
            buida, yuri

            “НЛО”, №108, 2011

            Тематические блоки – “На окраинах империи: дискурс идентичности” (“Малоросс”: эволюция понятия до Первой мировой войны”, “Украинский интегральный национализм в поисках особого пути (1920-1930-е годы”, “Поляк в имперском политическом лексиконе”), “Климат и культура” (“Какая была погода в эпоху Гражданской войны?”, “Теплая Арктика: к истории одного старого литературного мотива”), “Называть и наказывать: истоки и парадоксы советского законотворчества”, “Наставлять и показывать: деформация литературного процесса в эпоху идеологического контроля” (Александр Афиногенов, сталинская частушка).

            Евгений Сошкин о сериале: “Детективный сериал и серийный убийца (жанр как дилемма).

            Блок “Введенский как событие” с предисловием Александра Скидана: “Сначала я предполагал назвать этот тематический блок более привычным «Книга как событие», но потом передумал. И вот почему. Сколь бы ни был значимым и долгожданным выход нового собрания сочинений Александра Введенского «Всё», подготовленного Анной Герасимовой, акцент на «книге» неизбежно сузил бы дискурсивное поле, задав, как нетрудно предположить, определенный вектор обсуждения. Слишком определенный, учитывая нерв­ную обстановку, сложившуюся вокруг текстологии, комментирования, юри­дических, моральных и прочих прав на издание (и подготовку к изданию) Александра Введенского. Мне же, напротив, хотелось избежать погружения в вопросы компетенции, заслуг, текстологии, научного аппарата и т.п. и со­средоточиться исключительно на поэзии и поэтической философии самого сложного и радикального из обэриутов-«чинарей». Поэтому и обратился я не столько к филологам и специалистам «по ОБЭРИУ», сколько к поэтам, переводчикам, пишущим, для которых опыт (чтения) Введенского должен был, по моему разумению, стать событием и вызовом (каким он стал в свое время для меня самого)”.

            Блок “Морис Бланшо: шаг в-не-слова” с предисловием Александра Скидана: “В заглавии блока обыгрывается название книги Мориса Бланшо «Le pas au-dela» (1984), которое, учитывая двузначность французского pas, можно перевести как «Шаг в-не». В двух эссе, впервые публикуемых по-русски, Бланшо размышляет об асимметрии, несводимости друг к другу вербального и визуального, слова и зрительного образа, языка и видения в нашем опыте — отсюда и формула «Шаг в-не-слова», удачно, на наш взгляд, предложенная переводчиком Виктором Лапицким. В свою очередь, опыт Бланшо подхва­тывает Александр Уланов, самой манерой своего письма словно бы прод­левающий «блуждающую», «невозможную», «множественную» речь фран­цузского мыслителя и писателя. Завершает блок статья Татьяны Никишиной, в которой исследуются парадоксальные коммуникативные стратегии в прозе Бланшо, соединяющего в одной грамматической конструкции несовместимые модальности текста.

            Обзор новейших интерпретаций Делёза.

            http://www.nlobooks.ru/rus/magazines/nlo/199/