Category: образование

Category was added automatically. Read all entries about "образование".

buida, yuri

Знаменск–Wehlau

image

Когда моя мать приехала в Знаменск, на здании ЖД вокзала еще висела табличка с названием Wehlau.

image

Таких домов в Знаменске – на каждом шагу. Крыша черепичная, а туалет во дворе.

 

image

Средняя школа, где я учился в 1961-71

image

А это школьная мастерская, где нас учили работать рубанком и молотком.

image

Между школой и мастерской лежало немецкое кладбище.

image

Водонапорная башня, мимо которой я десять лет ходил в школу.

image

image

image

image

image

image

Это водопад – с него нужно было прыгнуть в “бушуй”, обряд инициации. Наверху – каким он был при немцах (плотина местной электростанции).

image

Этот домишко напротив ворот бумажной фабрики назывался “чипком”. Здесь мужики после смены выпивали по сто пятьдесят.

фотографии с сайта Google Earth.

buida, yuri

“Неприкосновенный запас”, №3 (77), 2011

Дмитрий Виленский, Алексей Пензин. “С точки зрения надежды”: “В современных обществах надежда выходит за пределы религии, становясь частью комплекса аффектов, связанных с политической борьбой, хотя, возможно, продолжает скрыто соотноситься с теологией… Как считает Бадью, апостол Павел связывает надежду не с обещанием будущего Страшного суда, рая или ада, с которым христианство обращается к верующим, но с утверждением упорства и верности здесь и сейчас, в процессе активистской реализации и универсализации истины – вопреки всему, даже самым отчаянным обстоятельствам. Надежда не есть надежда на “объективную” победу, то есть на воздаяние, на “плату” в будущем. Наоборот, именно “субъективная” победа производит надежду…”

Джиджи Роджеро, Виталий Куренной, Роман Громов о кризисе университетов.

Очерк нравов Михаила Немцева “Из дневника преподавателя философии”: “Вообще, какой может быть образовательный процесс в школе, где в мужском туалете вообще нет двери, а прямо в его дверной проем упирается длинный коридор через весь третий этаж, в другом конце которого я и сижу? Раз уже нет образования, можно общаться! Вот и общаюсь…”

Леонид Исаев, Андрей Захаров о бунтах в Северной Африке и России.

Лариса Лёйтнер об играх и игрушках в СССР (1950-60-е годы), Анна Иванова об изображении дефицита в советской культуре 60-80-х.

http://magazines.russ.ru/nz/2011/3/

buida, yuri

Из записок одного идеалиста

"Наши государственные мужи полагают, что они могут построить государство  исключительно на хозяйстве; в действительности же государство искони было и будет только продуктом той деятельности и тех свойств, которые заложены в первую очередь в воле к сохранению вида и расы.

Эти последние свойства присущи не торгашескому эгоизму, а героической  добродетели, ибо сохранение существования вида непременно предполагает готовность к самопожертвованию со стороны индивидуума. В этом и заключается смысл сказанного поэтом: «и кто свою жизнь отдать не готов, тот жизнью владеть недостоин». Готовность пожертвовать   личным   существованием необходима, чтобы обеспечить сохранение вида. Отсюда ясно, что важнейшей предпосылкой образования и сохранения государства является прежде всего наличие определенного чувства общности, основанное на принадлежности к одинаковому роду и виду, наличие готовности всеми средствами бороться за   сохранение   этой общности…

…для образования   государства требуются не материальные свойства, а идеальные добродетели. Только под защитой этих последних подымается и расцветает также хозяйство, и расцвет его продолжается только до тех пор, пока с гибелью этих чисто   государственных качеств не погибнет и само хозяйство…

…всегда, как только экономика становилась единственным содержанием жизни нашего

народа, тотчас же удушались идеальные добродетели, государство шло вниз и в своем падении через некоторое время увлекало туда же и хозяйство.

 Если мы поставим себе вопрос, какие же именно факторы являются главнейшими для образования и укрепления государства, то мы должны будем, кратко говоря, ответить: способность к самопожертвованию,   воля   к   самопожертвованию со стороны отдельного индивидуума во имя общего блага. Что эти добродетели ничего общего не имеют с хозяйством, ясно уже из одного того, что люди никогда не приносят себя в жертву по этим последним мотивам. Человек умирает за свои идеалы, но отнюдь не склонен умирать за свои «дела»…

Систематически отклоняя роль личности, а тем самым и нации и расового содержания последней, марксистское учение постепенно разрушает все самые элементарные основы человеческой культуры, судьбы которой зависят как раз от этих факторов. Вот в чем заключается действительное ядро марксистского мировоззрения, поскольку это исчадие преступного мозга вообще можно рассматривать как «мировоззрение».


buida, yuri

Виктор Топоров о Сенчине, Самсонове, Шульпякове

Рассказ Романа Сенчина «Всё нормально» («Новый мир», № 1) вызвал протест у нашего обозревателя Кирилла Анкудинова: так, мол, не бывает. Преподаватель провинциального вуза, он счёл описание некоей межвузовской конференции в одном из областных центров страны как сплошной афинской ночи даже не карикатурным, а просто-напросто клеветническим. Что напомнило одну из самых одиозных окололитературных историй советского времени: коллективное письмо ялтинских таксистов во всё тот же «Новый мир» с заявлением против искажения действительности, допущенного Василием Аксёновым в рассказе «Товарищ Красивый Фуражкин». Аналогия сугубо поверхностна, потому что рассказ Аксёнова (один из лучших у покойного писателя) был заведомо провокационным, игровым, фарсовым, тогда как чуждый какого бы то ни было гротеска Сенчин прост и суров, как правда. То есть основания обидеться у вузовского преподавателя (в отличие от ялтинских таксистов) всё-таки были…

Повесть Сергея Самсонова «Зараза» («Знамя», № 4) уже получила восторженную оценку на «Часкоре». Обратив внимание на молодость автора и на двойную датировку — 1999—2009; рецензентка закончила панегирик словами: это, мол, речь уже не мальчика, а мужа. Повесть и впрямь хороша (я бы, правда, уточнил: умеренно хороша); бал в ней, однако же, правит именно что юношеская фантазия… Ходульность — вот он, главный изъян и повести «Зараза», и всех трёх романов талантливого молодого писателя. Определённая ходульность, конечно. Определённая ходульность при несомненной общей состоятельности; не мешающая одним восторгаться, но и не возбраняющая другим несколько морщиться. Возрастное? В какой-то мере, наверняка. А в какой именно (в определяющей или нет), покажет только время… хорошо, что Сергей Самсонов всё это придумал. Придумал и написал. Потому что читать его фантазийную прозу всё равно интересно. Или хотя бы не скучно. Чего, увы, никак не скажешь о столь же фантазийном (хотя и по-другому) романе Глеба Шульпякова «Фес», («Новый мир», № 3). Подробный пересказ этого не без стилистического изящества написанного романа обернулся бы изощрённым издевательством над читателем…

http://www.chaskor.ru/article/fantazii_i_fantazmy_16596

buida, yuri

Григорий Дашевский о дневниках Пришвина

"Морозная тишина. Вечереет. Темнеют кусты неодетого леса, будто это сам лес собирает к ночи свои думы" или "Утро белое, пушистое и радостно светлеет" — все помнят эти примеры из школьного учебника русского языка, в которых словно сконцентрировались вся скука, тщета и рабство и уроков, и школьной жизни вообще или даже жизни вообще. Эти "пушистые утра" были как плотная, непроницаемая пленка, накрывшая мир, за которую невозможно ни вырваться, ни даже выглянуть. И под каждой такой фразой было подписано: "М. Пришвин". Во фразах "о русской природе" других авторов не было такой непреложности и безысходности — скажем, в примерах из Паустовского о таких же вроде бы утрах и вечерах всегда слышался человеческий голос — а тут словно та самая сила, которая гнала темным утром в школу, усаживала за парту, издавала учебники и вообще руководила миром, словно эта же сила и писала о пушистом утре и лесных думах и даже сама была этим утром и этими думами. В дневниках Пришвина, которые он вел с 1905 года и издание которых дошло уже до 1937 года, говорит не этот монотонно-нечеловеческий голос его рассказов о природе — но и человеческий, индивидуальный голос уловить в них можно не всегда. Резким, сфокусированным пришвинский голос делался тогда, когда он злился и ненавидел, поэтому самые увлекательные тома дневников — это тома о революции и коллективизации…

Кажется, сам Пришвин знал о себе довольно много. По крайней мере, какое мнение по его поводу ни составишь, почти всякий раз это мнение в какой-то форме находишь и у него. Но и эта точка — точка самосознания — у него какая-то плавающая. Поэтому хотя тут множество записей о себе, и самых беспощадных (""Теперь,— сказал я Ставскому,— надо держаться государственной линии, сталинской". Дома подумал о том, что сказал, и так все представилось: на одной стороне высылают и расстреливают, на другой, "государственной", или "сталинской", все благополучно. И значит, вместо "сталинской" линии я мог бы просто сказать, что держаться надо той стороны, где благополучно. В таком состоянии, вероятно, и Петр от Христа отрекся. Скорей всего, так"), но и они не создают твердых опор в зыбком тексте…

http://www.kommersant.ru/doc.aspx?DocsID=1342933

buida, yuri

“Нева”, №1, 2010

Стихи Алексея Порвина:

Сойти со времени, забыть,
где переход на эту воду или землю,
вернуться к хлебу на полях,
не смятому телами, где
смотреть издалека на грусть —
когда же завершится облаком над нами.
Когда дадут остаться там,
где имя далеко от нас.
Забыть свою ходьбу туда,
где смятый переход на хлеб и воду — телу
казался той душой, в какой
нам не остаться больше здесь.
И забыванием кормить
свой жадный взгляд, что тянется туда, где время
незрелое течет землей,
благоухая речью сна.

Со стихами также Александр Дьячков, Андрей Бауман, Денис Колчин, Александр Петрушкин.

Александр Карасев с рассказом “Сережки” об ученике девятого класса Романе Сенчине, который стал писателем.

Дебют Василия Милова – рассказ “Проводник”: “Вирусолог Дмитрий Семенович ждал. В его работе часто приходилось ждать, пока вызреют штаммы, даст реакцию инфицированная колония, в мерно гудящих центрифугах разделится живая материя на невидимые глазу, но доступные вкусу чутких приборов составляющие. Ждать Дмитрий Семенович умел и любил. В детстве, когда одинокая его мама подолгу отсутствовала дома, где-то работая, с кем-то встречаясь, куда-то бегая, маленький Димочка, сидючи один, совершенно не скучал, с детским любопытством исследуя длящиеся в нем процессы, будто открывалось в нем пространство, в котором можно было прогуливаться бестелесно. Влекомый незримым, огибая затейливые выступы смысла, путешествовал он средь чего-то непохожего на дома и машины, на собак и мороженое, на все, что окружало его в реальности”.

Рассказы Богдана Вепрева, Антона Ратникова.

Роман Алексея Олина “Христос говорит: Peace”: “Я теперь почти не читал беллетристики. Если ты врешь, то ври правдоподобно. Современные авторы, за однопроцентным исключением, разучились это делать. Еще и пишут на редкость паршиво. Большинство классиков — многословные и скучные. Выкапывать среди них тот же процент нет ни малейшего желания. А Чехова и Булгакова перелопатил давным-давно. Так что я нынче предпочитал биографии гениев (конечно, без приставки авто-). Жизни замечательных людей отлично годятся и во время болезни. Литературные недостатки сглаживаются за счет красоты выбранной фигуры. И еще приятно по ходу чтения подмечать общие с великим парнем черты. Например, я заметил, что у нас с молодым Эйнштейном много общего: нелюбовь к школам, оптимизм и ему так же трудно было найти подходящую работу…”

Повесть дебютанта Владимира Широкова “Время Освенцим”: “Да, мне не нужен календарь. Я не испытываю потребность жить в этих традициях, датах, событиях, измерять исхоженную ценность времени единицами памяти — поворотные моменты, далекие узлы прошедшего, второстепенные, дополнительные, служебные именные истории — бесполезные вертикали, бессмысленные сцепления, нулевые отсчеты — день всех святых, светлое воскресение, день рождения пророка, именины — информация, которой я не проникаюсь, — сведения, не нарушающие моего “я”, не задерживающиеся во мне, транзит. Я не чувствую своей ущербности. Мне не с чем и ни к чему сравнивать, идти по чьим-то стопам, достраивать, продлевать, продолжать не свое время”.

(Прозаики все молоды – 1971 года рождения, 75-го, 81-го, 83-го, 84-го, и двое из них – дебютанты).

Екатерина Дайс с эссе о психопатологических дискурсах русского рока “История и обсессия”: Майк Науменко, Борис Гребенщиков.

К 150-летию А.П.Ч. – Наталья Францова, Наталья Иванова, Татьяна Ильюхина.

Евгений Пономарев о школьном учебнике литературы: “Наш учитель по литературе начал свой первый урок в классе так: “Если кто-то из вас уже успел взять в библиотеке учебник, пусть скорее вернет его обратно. Читать в нем нечего, а если кто-то будет сыпать фразами из учебника, неизменно будет получать двойку”. Дело происходило в разгар перестройки, в 1989 году. Учебники были полны идеологической трухи, к тому же учитель хотел развить в нас способность к самостоятельным суждениям. Прошло несколько лет, не стало советской идеологии, и от многих уже можно было услышать: “Не понимаю, зачем нужен учебник на уроках литературы? Читать нужно литературные произведения, а не учебник”. Прошли еще годы, и мышление стало слишком свободным. Оказалось, что школьники почти перестали читать классические тексты и совсем не разбираются в истории литературы. И снова заговорили о необходимости учебника, который должен послужить общекультурным базисом для свободы суждений… до того, как обсуждать новый учебник, следовало обсудить более общие вопросы — например, какое место занимала литература в советской школе и какое место занимает она в школьной программе сейчас. С положением литературы в постсоветской школе ясности нет совсем. Роль литературы в последние годы все более умаляется именно потому, что ее прагматическое значение утеряно. В советские же годы литература была главным идеологическим предметом...”

http://magazines.russ.ru/neva/2010/1/

buida, yuri

Борис Херсонский против Виктора Топорова


Ярость затемняет ясность. Ясность слога, ясность ума. Фонтан гнева выбрасывает наружу не только поток грязных слов, но и обрывки мозговой ткани. В этом смысле ярость вполне самоубийственна, она дырявит твой собственный череп не хуже пули. Или – топора.
Простите мне дешевый каламбур. Он адресован тому, кто склонял мою фамилию и так, и эдак. Ну, что же, каждому родовой знак. Мне – от первого класса средней школы – «У Херсонского хер спереди, а у Райхера – сзади!»
Миша Райхер мог возмутиться – дразнилка содержала в себе грубое искажение реальности, клевету. Мне возражать не приходилось…
Думал ли я, что именно этот школьный каламбур после долгого, долгого перерыва – вновь воскреснет – в пошлых эпиграммах моих недоброжелателей и даже войдет в критическую статью, посвященную литературным итогам года!
И вот теперь мы равны. Один из критиков даже вынес и хер, и топор в заголовок своего поста в ЖЖ.
Итак, я все же решил откликнуться на злопакостный памфлет Виктора Топорова, посвященный вытаптыванию моего поэтического творчества, моей национальности, моей веры, моей семьи...
 http://polit.ru/author/2010/02/03/critique.html

 


buida, yuri

"Знамя", №12, 2009

Вячеслав Казакевич с обширной подборкой «В клевере под кирпичом»:

Прямо под лунным кратером
стоял дорогой наш дом,
а ключ от него мы прятали
в клевере под кирпичом.
Кирпич не страдал болтливостью,
краснел всегда далеко.
В траве, что за гробом вырастет,
найти его будет легко.

Екатерина Горбовская – подборка стихов «К слову»:

На Портобелло музыка играет,
И сразу вспоминаешь теплоход.
Махнёшь рукой — и сердце замирает,
Который год, уже который год...
Цветы завянут, птицы перестанут,
И ты поймёшь, что лето пролетело.
На Портобелло всё равно тебя обманут,
Но невозможно не пойти на Портобелло.

Михаил Квадратов (Кудрявцев) – подборка «слепой санитар передонов»:

вася
не играл бы латынью
а то не увидишь
в курляндских лесах
на дереве жизни
сидит серый вася
задумчивый котик
и острою лапкой
царапает трогает
корочку мира
подденет звезду
гляди полетела
загадывай что-нибудь

Михаил Сухотин – «Без названия»:

Красно-коричневая, но с чёрным по краю рантом,
она была как ребёнок, изведшийся по отцу,
потому и тискающий каждого приходящего дядю.
Так псина то спрячется, то наскочит на лесных дорожках,
тявкая и визжа от неизвестно чего, переполняющего её неизвестно чего...

Владимир Кантор – профессор высшей школы экономики, культуролог, и это его дебют в «Знамени» (очень неплохой дебют) – с рассказом «Няня»:

«Вывешивали на заборах объявление, а потом к тебе приходили наниматься разные сомнительные особы. Помню одну, широкоплечую, в пиджаке, которая объявила, что ехала к нам из загорода, будет жить у нас, и уже сегодня останется, поскольку приехала издалека, из Александрова, что мы можем больше ни о чем не беспокоиться, работать, ходить в гости, она все берет на себя. Глаза были серые и очень решительные. И жене, и мне она сразу стала говорить “ты”. Мы спросили наконец ее паспорт. “Вы что, человека по лицу различить не можете? Я же не в милицию пришла, а к приличным людям. И прописка мне у вас не нужна. Нужно, чтобы ваш сынок вырос здоровым”. Но сверкавшая во рту фикса меня тоже смущала. И, пересилив интеллигентскую робость, которая всегда возникала, когда я чего-то должен был требовать от незнакомых людей, я все же настойчиво попросил показать паспорт. “Боишься, что ли?” — спросила она, употребив слово более грубое. “Знаете, вы нам не подходите”, — сказал я, ненавидя свой интеллигентский извиняющийся тон. “Ладно, покажу, — возразила она, неохота ей было никуда на ночь глядя ехать, тем более в такую даль, в Александров, — только паспорта у меня нет. Есть только бумага об освобождении”».

Зана Плавинская с мемуарным рассказом «Дед Журавель»:

«Павел Филиппович Журавель был главным спекулянтом Днепропетровска. Он ненавидел Сталина публично и демонстративно, и, гуляя с нами в парке имени Шевченко, где почему-то на высоченном цоколе стояли громадные сапоги “Учителя всех народов” (голова же витала где-то в облаках), дед умудрялся, отцедив полный рот слюны, пульнуть зеленую сливу на сталинское голенище, и она медленно сползала к бронзовой подошве. Это видели все, но, опустив глаза, думали только о том, чтобы незаметно прошмыгнуть мимо. Такой поступок в 1949 году равнялся теракту».

Анатолий Курчаткин представляет дебютирующего в «Знамени» прозаика Сергея Алхутова и его рассказ «Младые лета преподобнаго».

Юрий Буйда. Рассказ «Про электричество»: http://magazines.russ.ru/znamia/2009/12/bu4.html

Окончание романа Олега Павлова «Асистолия».

Максим Кронгауз – «Публичная интимность:

«В августе в Интернете разгорелся очередной скандал. Некто Михаил Ковалев, человек позитивный и креативный, довольно креативно подал заявление в прокуратуру с просьбой запретить ругаться в блогах матом вообще и Артемию Лебедеву в частности. Про Михаила Ковалева известно крайне мало, а его позитивность и креативность легко выводятся не только из факта заявления в прокуратуру, но и из газетных сообщений об этом факте, в которых он назывался организатором акции “Машина счастья” и координатором движения “Воины Креатива”. Нет смысла выяснять, что это такое, сами названия подтверждают точность данных выше характеристик. Артемий Лебедев — человек также безусловно креативный и, что немаловажно, гораздо более известный и в рунете, и, как теперь принято говорить, по жизни. Поскольку речь идет об Интернете, то важно знать, что он один из самых популярных блоггеров, а его блог имеет более 10 тысяч подписчиков, то есть постоянных читателей, а непостоянных куда больше. Сила его слова такова, что, когда 10 июля 2008 года он оставил в блоге запись ыыыыыыыыыыы (11 раз), ее прокомментировали более 680 раз (точные цифры колеблются в зависимости от даты просмотра)».

Плюс о русской литературе в Чехии и Венгрии, плюс «наблюдатель», в котором, в частности, Лариса Шестакова пишет об уникальной книге – «Словарь языка Достоевского. Идиоглоссарий» (этакий алфавит идей и образов писателя), и плюс Анна Кузнецова о разных книгах.

http://magazines.russ.ru/znamia/2009/12/