Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

buida, yuri

"Мерзавр"

Дурочку ведут! Дурочку! Дурочку!..

Люди бежали, люди кричали, люди жались к стенам домов, люди поднимались на цыпочки, люди шарахались от дурочки Евгеши, которую двое милиционеров вели по Восьмичасовой, держа за руки и стараясь не смотреть на нее, одетую в длинную сорочку, забрызганную кровью, на ее босые ноги, забрызганные кровью, на ее лошадиное лицо, забрызганное кровью, а позади шел сержант Черви с окровавленным топором в руках, завернутым в полиэтилен, сержант Черви нес топор на вытянутых руках, морщась и мотая головой, словно нес гадину какую-нибудь, мерзкую тварь дохлую, а не топор, которым дурочка Евгеша зарубила Годзиллу, можно сказать, зарубила на глазах у всех, била и била, вопя что-то бешеное, дикое, на виду у людей, которые боялись приблизиться к ней, чтобы не попасть под топор, пока сержант Черви не сбил эту кобылу с ног, навалился, вдавил в грязь, и она задрыгала ножищами, замычала, захрипела, затихла наконец, все еще вздрагивая и мыча, двое милиционеров подняли ее и повели, держа за руки и стараясь не смотреть на ее безумное лицо, забрызганное кровью, поднялись с нею на крыльцо, за ними – сержант Черви с топором на вытянутых руках, сморщившийся, как от сильной боли, и все они – трое милиционеров и эта кобыла – скрылись за дверью, где их ждал майор Пан Паратов, и тогда люди бросились к Проказорию, к канаве, отделявшей Проказорий от Чудова, в которой лежал Годзилла – весь в кровище, весь в говнище, с полуотрубленной головой, вцепившийся обеими полуотрубленными руками в белоснежную статую, забрызганную его кровью.

http://magazines.russ.ru/october/2012/6/b5.html

buida, yuri

“НЛО”, №111, 2011

Из анонса: этот номер журнала “предлагает читателям ознакомиться с дискуссией между Этьеном Балибаром, одним из крупнейших марксистских теоретиков, и Жаком Деррида, зачинателем деконструкции и известнейшим философом современности. В начале номера опубликован доклад Балибара “Избранность/Отбор”, прочитанный им на конференции под названием “РасСЛЕДования: раса, деконструкция, критическая теория” в апреле 2003 года в Калифорнийском университете, и ответную реплику Деррида. Уникальный диалог между великими интеллектуалами предваряется статьей Драгана Куюнджича, в которой автор обрисовывает контекст этой исторической встречи представителей разных течений в современной философии, и показывает значимость мысли Деррида и Балибара на паре примеров, касающихся расовой ситуации в Соединенных Штатах.

Не менее интересен раздел “Интеллектуалы в закрытом обществе: 1960-е”, в котором подобраны несколько статей, рисующих те или иные аспекты жизни советских интеллектуалов. В работе Константина А. Богданова “Физики vs лирики: к истории одной “придурковатой” дискуссии” анализируется всколыхнувший всю советскую интеллигенцию 1960-х годов спор между представителями гуманитарных и естественных, точных наук о том, кому из них принадлежит будущее. В статье Марины Пугачевой “Вторая наука или “игра в бисер”” делается попытка изучения феномена научных семинаров, широко распространенных в 1960-1970-х годах в общественных науках и, в частности, в социологии. А текст Томаша Гланца “Позор. О восприятии ввода войск в Чехословакию в литературных и гуманитарных кругах” посвящен “блокированной рефлексии” советской оккупации Чехословакии (1968).

Раздел “Социалистическая трагедия Андрея Платонова” продолжает серию публикаций, посвященных переосмыслению творчества Андрея Платонова в контексте революции 1917 года. На этот раз здесь представлены статья Ханса ГюнтераСмешение живых существ: человек и животное у А. Платонова” и эссе Торы Лане “Беспочвенность как основа”.

Всем, интересующимся историей декабристов и культурой начала XIX века, будут весьма полезны статьи из раздела “Парадоксы социальной репутации”. Игорь Немировский изучает обстоятельства, обусловившие резкий отзыв о Пушкине декабриста И. Горбачевского: как известно, в письме М. Бестужеву Горбачевский сообщил, что декабристам было запрещено знакомиться с поэтом, когда тот жил на юге, – потому что тот “по своему характеру и малодушию, по своей развратной жизни” сделал бы донос правительству о существовании Тайного общества. А Ольга Эдельман рассматривает семейную переписку П. Пестеля, существенно дополняющую – и меняющую – распространенное представление об этой фигуре, и выдвигает гипотезу, согласно которой Пестель мог быть прототипом Германна из пушкинской “Пиковой дамы”.

В основу раздела “По ту сторону театральности, или Прощание с мимесисом” легли материалы круглого стола “Театральность в искусстве и за его пределами”, организованного научной лабораторией “Театр в пространстве культуры” (РГГУ) в ноябре 2010 года. Публикуемые тексты представляют собой поиски нового, “нехудожественного” языка, который позволил бы, не злоупотребляя неологизмами, но и не впадая в анахронизм, осмыслить нынешний “постдраматический” момент.

Раздел ““Антропологическая трещина”: Концептуализм revisited” составили четыре беседы с московскими художниками о проблеме сакрального в современном искусстве, записанные Миленой Славицка в 1987 году. Предлагаемый материал имеет далеко не только историческую ценность, хотя речь идет о документах времени, которые в аутентичной форме рассказывают о тогдашних (конец 1980-х годов) взглядах ныне уже очень знаменитых русских художников – Ильи Кабакова, Дмитрия Александровича Пригова, Андрея Монастырского и Эдуарда Штейнберга. Их размышления о генезисе московского концептуализма, о связи русского авангарда с теологической проблематикой, о стратегиях современного искусства и его антропологическом измерении представляются актуальными и сейчас, даже еще более актуальными, чем в восьмидесятых годах, поскольку “сакральное”, причем не только в России, вернулось сегодня в художественный дискурс в весьма неожиданной, специфической, часто противоречивой и провокативной форме…”

http://magazines.russ.ru/nlo/2011/111/

buida, yuri

Сергей Ходнев о "Расколе" вразумительно

…получился ли в результате действительно качественный сценарий, соответствующий не только историко-публицистическому замаху, но и сериальному жанру? Нет, не получился…
При таком раскладе и зрителю остается сочувствовать не делу, но людям — а в качестве объектов для сочувствия выдвигаются именно вожди раскола. С какой-то беспредметно-гуманистической точки зрения это, безусловно, выглядит очень понятной позицией — защищать слабого против сильного, человека против сдвоенной государственно-церковной машины, и милость к падшим призывать. Но проблема в том, что если разбираться, то хороши в ситуации раскола были все: и никоновские исправители книг, и старообрядцы, устроившие, формально говоря, один из первых в отечественной истории бунтов невежд против людей с европейским образованием, и государство, с ходу взявшееся, как это ему свойственно, тащить и не пущать. На полном серьезе обелить одних и очернить других сейчас невозможно — а сериал все-таки склоняет к таким обобщениям. Жалко, право: исторический сериал — благодарный жанр, как показывают успехи заграничных "Рима", "Тюдоров" и "Борджиа". Но в наших условиях почему-то нужно и из добротного развлечения (давайте не будем себя обманывать, говоря, что телесериал может претендовать на что-то еще) выжимать боль за народную судьбину.
http://www.kommersant.ru/doc/1773555
buida, yuri

“Неприкосновенный запас”, №3 (77), 2011

Дмитрий Виленский, Алексей Пензин. “С точки зрения надежды”: “В современных обществах надежда выходит за пределы религии, становясь частью комплекса аффектов, связанных с политической борьбой, хотя, возможно, продолжает скрыто соотноситься с теологией… Как считает Бадью, апостол Павел связывает надежду не с обещанием будущего Страшного суда, рая или ада, с которым христианство обращается к верующим, но с утверждением упорства и верности здесь и сейчас, в процессе активистской реализации и универсализации истины – вопреки всему, даже самым отчаянным обстоятельствам. Надежда не есть надежда на “объективную” победу, то есть на воздаяние, на “плату” в будущем. Наоборот, именно “субъективная” победа производит надежду…”

Джиджи Роджеро, Виталий Куренной, Роман Громов о кризисе университетов.

Очерк нравов Михаила Немцева “Из дневника преподавателя философии”: “Вообще, какой может быть образовательный процесс в школе, где в мужском туалете вообще нет двери, а прямо в его дверной проем упирается длинный коридор через весь третий этаж, в другом конце которого я и сижу? Раз уже нет образования, можно общаться! Вот и общаюсь…”

Леонид Исаев, Андрей Захаров о бунтах в Северной Африке и России.

Лариса Лёйтнер об играх и игрушках в СССР (1950-60-е годы), Анна Иванова об изображении дефицита в советской культуре 60-80-х.

http://magazines.russ.ru/nz/2011/3/

buida, yuri

“Сибирские огни”, №4, 2011

Раздел “поэзия” отдан участникам Волошинского фестиваля (Андрей Коровин, Александр Переверзин, Анна Логвинова, Владимир Беляев, Дмитрий Мурзин, Дмитрий Строцев, Евгений Кольчужкин, Екатерина Косьяненко, Мария Маркова, Мариян Шейхова, Михаил Свищев, Михаил Шелехов, Ната Сучкова, Евгений Мякишев, Светлана Михеева, Сергей Строкань).

http://magazines.russ.ru/sib/2011/4/

buida, yuri

“НЛО”, №106, 2010

Рубрику “Антропология как вызов” открывает Оксана Тимофеева: “Антропологический поворот» в гуманитарных науках, и в частности в ли­тературоведении и истории литературы, — тема, активно обсуждаемая в настоящее время далеко не только на страницах «НЛО». Оживленность дискуссий, посвященных тому, каков должен быть характер взаимодейст­вия и взаимовлияния гуманитарного знания, с одной стороны, и социоло­гии, антропологии, социальной истории, с другой, свидетельствует о том, что наукам о текстах становится тесно в собственных дисциплинарных границах… Публикуемая ниже дискуссия — итог своего рода виртуальной «встре­чи» ученых из разных областей, неизбежно вовлекающей в рефлексию над собственными профессиональными установками каждого из ее участников. Поводом для нее послужило эссе Кевина Платта, написанное «на правах манифеста» и, как и подобает манифесту, ставшее предметом обсуждения: прочитав манифест Платта, мы разослали его ряду авторов, небезразлич­ных к затронутой проблематике, и получили полемические отклики Дины Гусейновой, Татьяны Венедиктовой, Марка Липовецкого, Сергея Зенки­на, Александра Эткинда, Виктора Живова, Константина А.Богданова, Марины Могильнер, Брюса Гранта и Ханса Ульриха Гумбрехта. Все пред­ставленные материалы так или иначе посвящены вопросам профессиональ­ной идентичности современных ученых в ситуации междисциплинарного поиска, институциональных аспектов происходящих в современных гума­нитарных и общественных науках перемен, проблематизации статуса и иерархии дисциплин, а также проблемам универсального, мировоззренче­ского, этико-политического измерения этих практических сдвигов”.

Артемий Магун в разделе “Социалистическая трагедия Андрея Платонова”: “Казаки Бабеля говорят формулами, заимство­ванными из большевистской прессы, в которой пишут как раз интеллигенты вроде Бабеля. Андрей Платонов, по сути, ставит себе ту же задачу, что и Бабель (отсюда его гениальный язык, смешивающий неграмотную речь, на­ивный остраняющий взгляд и термины советской идеологии и филосо­фии), — однако решает ее по-другому. Герои Платонова — наивные субъек­ты, говорящие на смеси просторечия и бюрократического жаргона, однако выражающие на этом новом наречии интересные, оригинальные, часто по­этические или философские мысли. Платонов, в отличие от Бабеля, не зани­мает по отношению к этой речи иронической позиции, а пользуется ею сам. Будучи крупным философски эрудированным мыслителем, он в то же время происходит из рабочей семьи, так что мы здесь видим вполне бук­вально «органического» пролетарского интеллектуала, работавшего и как инженер, и как писатель. С самого начала Платонов усматривает симво­лическое и литературное значение инженерной деятельности, а литерату­ру в традиции Пролеткульта рассматривает с точки зрения инженерии, технической сделанности. Однако «опосредование» между вещественной и символической деятельностью не дается ему легко. К концу 1920-х годов в творчестве Платонова начинает нарастать мотив меланхолии и тоски…”

Джонатан Брукс Платт, Белла Григорян, Мариета Божович – об Иване Гончарове и амбивалентности как принципе письма.

Раздел посвящен Жоржу Переку и “амбивалентной литертуре”.

Екатерина Дмитриева: “В Европе Жоржа Перека (1936—1982) считают одним из самых ярких пи­сателей ХХ века, отразившим в своем творчестве наиболее характерные черты современной литературы и, вместе с тем, подобно Прусту, Джойсу или Кафке, перевернувшим наши представления о существе литературы вообще. Во Франции его ставят в один ряд с национальными кумирами Рабле, Флобером и Прустом, но при этом считают писателем «нетипич­ным», плохо поддающимся какой-либо классификации (inclassable) и именно поэтому в комментарии и классификации нуждающимся…”

Валерий Кислов: “Роман «Исчезание» французского писателя Жоржа Перека — случай особенный как в истории литературы, так и в теории и практике так называемого художественного перевода. Первая — самая очевидная — сложность связана с тем, что написание романа подчиняется строгому правилу липограммы (греч. λει′πω — отме­таю, отказываюсь; γρα′µµα — буква), то есть запрету на использование какой-либо буквы. Сам прием далеко не новый: подобно анаграмме или палиндрому, липограмма известна в литературе издавна. Так, Пиндар пи­шет оду без Σ, а его учитель, Лас Гермионский (VI в. до н. э.), — две оды без Σ; Нестор из Ларанды (III в.) сочиняет «Илиаду», поэму из 24 песен (по количеству букв в греческом алфавите): в первой песне отсутствует α, во второй — β, в третьей — γ, и т.д. Тот же прием Трифиодор (V в.) ис­пользует в своей «Одиссее», а Фульгентиус (VI в.) — в трактате из 23 глав «Времена мира и времена людей». Пьер де Рига (XI в.) в своем переложе­нии Библии предваряет каждую книгу Ветхого Завета липограмматиче­ским резюме...”

Кирилл Корчагин о Марии Степановой, Анна Голубкова о Дмитрии Данилове, Татьяна Никольская об Александре Донских фон Романов.

http://www.nlobooks.ru/rus/magazines/nlo/199/

buida, yuri

"Неприкосновенный запас", №4 (72), 2010

Анна Зайцева со статьей «Спектакулярные формы протеста в современной России: между искусством и социальной терапией»: «Разнообразные театрализованные формы протеста - флэшмобы, хэппенинги, перформансы - с середины 2000-х годов получили в России широкое распространение, информация о них попадает даже в самые мейнстримные массмедиа. У этих спектакулярных акций, разворачиваемых в открытом публичном пространстве, есть ряд черт, делающих их эмблематичными для характеристики общественных трансформаций путинской России. Во-первых, они не предполагают получения разрешения со стороны властей. Поэтому при усилении репрессивных практик государства и свертывании возможностей легального протеста они дают возможность избегать контроля и репрессий, от которых страдают участники обычных митингов и демонстраций. Во-вторых, эти акции часто организованы людьми, не высказывающими свои политические пристрастия, что подчеркивает их аутентичность на фоне фикции “суверенной демократии” и карманных политических партий. В-третьих, в отличие от демонстраций, они рассчитаны не на массовость, а на медиа-эффективность - чем не выход для активизма при апатии и аполитичности большинства населения? И, наконец, они связаны с развитием информационных технологий, как по способу организации (например возникшие в 2003 году флэшмобы организуются через Интернет и смс-рассылки), так и по способу представления в СМИ. Роль последних выполняют прежде всего “тактические медиа” - блоги, а также информационные сайты, содержание которых создается самими пользователями (user generated content), - часто они рассматриваются как последний “рубеж” политической свободы…»

Ричард Пайпс с эссе «Лев Тихомиров: революционер поневоле»: «История русского революционного движения знала имена множества выдающихся деятелей, как мужчин, так и женщин, которые рисковали, а зачастую и жертвовали своими молодыми жизнями, пытаясь ниспровергнуть царский режим. Они скрывались от полиции, совершали побеги из тюрем и ссылок, отбывали долгие наказания, каторжно работая на суровом севере, и храбро встречали свою смерть. Особое место среди них занимает Лев Александрович Тихомиров. Некоторое время он был членом “Народной воли”, конспиративной организации, определявшей развитие террористического движения в России после 1879 года и подготовившей убийство Александра II, хотя, по собственному признанию Тихомирова, сам он никогда искренне не верил в терроризм. “В отношении бунтовском я мечтал то о баррикадах, то о заговоре, но никогда не был “террористом””, - написал он после разрыва с “Народной волей”. В лучшем случае, по словам Тихомирова, в определенные периоды собственной жизни он “терпел” террор. Несомненно, он никогда не принимал личного участия ни в одном террористическом акте, ограничиваясь оправданием подобной деятельности в печати. Далее, и это еще более важно, покинув революционное движение - процесс разрыва занял около десяти лет, - он не просто отвернулся от революционеров, но перешел в лагерь монархистов, став одним из самых ярых защитников царского абсолютизма. Для русской истории подобный переход из крайности в крайность поистине уникален и уже из-за этого заслуживает тщательного изучения. Сказанное еще более важно в свете того факта, что, как мы убедимся далее, даже многие прежние товарищи Тихомирова, возмущенные и разочарованные его отступничеством, не считали его “ренегатом”, признавая, что он не руководствовался корыстными мотивами. Однако именно это отступничество послужило причиной, из-за которой фигура Тихомирова была предана забвению русскими историками…»

Подборки, посвященные французскому маю-68 и левизне без революционности.

 Мишель Пастуро с эссе «Охота на кабана. Как королевская дичь стала нечистым животным: история переоценки»: «В древнем мире греки и римляне, германцы и кельты придавали охоте на кабана особое значение. В раннем Средневековье и даже после 1000 года ситуация не изменилась: охота на кабана продолжала оставаться вмененным королевским и дворянским ритуалом, а столкновение с кабаном в поединке - подвигом. Однако начиная с XII века в княжеской среде эта охота становится менее популярной. На рубеже Средневековья и Нового времени пренебрежение к ней, по видимости, только усиливается. Каковы причины этого? Животное потеряло былой престиж? Появились новые охотничьи практики? Изменились функции и цели охоты? Наконец, спад интереса к этой охоте произошел во всем христианском мире или только во Франции и в Англии? На самом деле о снижении интереса в первую очередь свидетельствуют охотничьи трактаты, составленные как раз в этих странах. Однако впоследствии, с конца XIV века, в значительной части Западной Европы, насколько можно судить по приходно-расходным книгам, различным повествованиям, литературным текстам и иконографии, происходит тот же процесс.

Если рассматривать кабана изолированно, то ответить на поставленные вопросы будет нелегко. Можно, конечно, изучить эволюцию символического дискурса об этом животном по бестиариям и энциклопедиям, сборникам экземпла, книгам о псовой охоте, литературным текстам и всевозможным изображениям. Но и тогда историк своей цели не вполне достигнет. То, что кабан в христианском бестиарии утратил былой престиж, не вызывает сомнений, однако это объясняет далеко не все. Зато, если исследователь поместит это животное в контекст более широкой проблематики, одновременно затрагивающей отношение церкви к охоте и функции королевской и княжеской псовой охоты на Западе между меровингской эпохой и XIV веком, он лучше поймет причины и различные аспекты его соотносительной переоценки

http://magazines.russ.ru/nz/2010/4/
 


buida, yuri

Вернулся из Касимова

Только что вернулся из Касимова, где почти весь день провел в суде. Дело об убийстве Бориса, брата жены. Убийц нашли: его же работники. В конце января поссорились, и Бориса задушили в машине, а потом отвезли под мост, облили бензином – термический ожог 95 процентов. Убийцы пришли на похороны и на поминки, а потом уехали в Ростов (откуда родом). Оба ранее судимы, один по 105-1 (предумышленное убийство). Бориса всего уговаривали не брать этих людей на работу, но он сказал, что это не по совести – не давать прокормиться людям, которые отсидели. Ну и вот. Один из убийц проходит как свидетель – других свидетелей нет. Когда их спросили, почему они пришли на похороны и на поминки, убийца ответил: Мы ж с ним работали, он был хорошим человеком, хорошо нам платил.

На суде были две бывшие жены Бориса. Одна – давняя – помалкивала, а недавняя попросила слова и полчаса рассказывала о том, каким негодяем был ее бывший муж и какими добрыми и отзывчивыми “ребята” (убийцы). Борис еще при жизни записал на нее две квартиры, три машины и оплатил ЭКО (в результате у 36-летней жены появился ребенок).

Мать Бориса, понятно, в откате, друзья собрались побить “эту сволочь” (бывшую жену) – я их еле оттащил.

Наконец подсудимый выдал аж три ходатайства с требованием о псих экспертизе. Суд отложен до получения результатов.

После заседания “сволочь” бросилась к судье и закричала: Вы почему усмехались на суде, когда я рассказывала про то, какой сволочью был мой муж? Милиционеры ее схватили, но судья их остановила и сказала: Убили не сволочь, а человека.

В общем, женщинам – валидол с валокордином, а потом три с половиной часа полета под дождем. В Мособласти дождя нет. Зато полтора часа пробок – аварии на МКАД.

Ну вот пока и все.

buida, yuri

Владимир Лорченков (blackabbat) о Молдавии и о себе

…Молдавия — если вы обладаете определённой долей воображения — представляется странным, зачарованным, очень грустным местом. Это, по сути, ничейная земля, и всегда ей была. Отсюда острое ощущение неприкаянности, которое местные политтехнологи безуспешно пытаются выдать за «мультикультурность». Молдаване, вопреки расхожему штампу, рисующему их этакими цыганами от Кустурицы, люди очень меланхоличные… Место, которого нет. Пыльное, никчёмное, неприметное, практически не заселённое людьми, которых высадили сюда в середине ХХ века и которые схлынули отсюда. Наверняка мы в этом с Молдавией идеально совпали: как бы плохо в ней мне ни было, в любом другом месте мне ещё хуже. Мне, как резонатору, просто оставалось уловить колебания тоски и явить миру свой вариант этой вечной мелодии…

— А как бы ты определил уровень своего мастерства? То место в профессии, на котором ты сейчас находишься?
— Я могу обойтись не только без меча, но уже и без обломка весла. И на самом деле считаю, что среди нынешних русскопишущих мне нет равных (это выяснится лет через десять, когда все тексты зафиксируются). А самого себя я победил в конце прошлого года, когда написал свою лучшую книгу «Табор уходит». Прыгнул выше головы, лучше я уже ничего не сделаю. Поэтому вряд ли я ещё буду писать что-то, кроме матерных никому не нужных рассказов, которые, конечно, не литература, а времяпровождение. Продолжая образные сравнения — всех, кого можно, я зарубил, и всё, что мне осталось, — это бродить по деревням да разговаривать с деревьями, небом и духами, пугая крестьян безумным взглядом, бессвязной речью и растрёпанной бородой. Ну а место в профессии вообще — скажем, мировая двадцатка последнего полувека. Паланика и Уэльбека обошёл, с Хеллером, Мейлером или Барнсом иду вровень, до Маркеса полкорпуса. А вот Костера, Шекспира или Толстого не достану никогда, слишком велик разрыв. Ну так и времена были другие. Времена титанов.

— Почему ты уверен в том, что лучшее уже сделано? Почему не надеешься вырасти?
— У меня нет мании величия, и я реально оцениваю всё и всех, себя в том числе. Парень, при росте 160 см пробивающийся в НБА, достоин уважения и восхищения, но он же, мечтающий стать лучшим игроком НБА всех времён, — смешон. Я и так вырос по самое не могу. Создать два эпоса, пусть и постмодернистских, в XXI веке... Это для человека моих данных и моей судьбы более чем…

http://www.chaskor.ru/article/vladimir_lorchenkov_mesto_kotorogo_net_20051