Category: россия

Category was added automatically. Read all entries about "россия".

buida, yuri

Дмитрий Мельников

С точки зрения дыма

* * *

Тогда скажи наследнику, Жильяр,
что ежели он вздумает проститься
и дымный свет автомобильных фар
вдруг выхватит платок императрицы
или на стенке бурое пятно,
то пусть не кровоточит и не плачет —
подвал заасфальтирован давно,
над ним трамвай пустили, не иначе,
и этот самый призрачный трамвай
домчит его в урочище, за гать,
где в самом центре топи, так и знай,
и сёстры, и отец его, и мать
как будто на купании в Крыму,
вот только лица срублены прикладом...
А впрочем, нет. Не говори ему.
И пусть не просыпается. Не надо.

* * *

Они стоят неподвижно в горящих железных лодках,
их «ура!», застрявшее трижды в бездонных глотках,
летит на Красную площадь, сквозь флаги и позументы,
кусками сырой плаценты.
И я сплю, и в моём изголовье сидят двуглавые грифы,
и я знаю, что только из крови рождаются мифы,
и я знаю, что только из крови растут серафимы,
даже Рим без мёртвых героев не стал бы Римом.
И медведь, принесённый в жертву в борьбе за дело,
в моем сне восстает из мёртвых, обретает новое тело,
и я верю, что жизнь не нелепа, что за этим пространством голым,
что за небом есть ещё небо, где медведи молятся пчелам.

* * *

В круге первом имени клары це
на столе под лампами в литотделе
с жёлтыми простынками на лице
рифмачи, которых уже отпели,
сохраняют вечный нейтралитет,
только я, которому смерти мало,
чувствую холодный зелёный свет,
медленно струящийся по сусалам,
и никто не знает, где я сейчас
ничего не знаю про Новый Год
и о чем мой смертный двойник для вас
плачет и поёт, плачет и поёт.

Памяти Андрея Вознесенского

Сначала он кружится у реки,
мелькая в аномальном снегопаде,
затем перелетает в Лужники,
чтобы стоять на призрачной эстраде
и слушать одинокие хлопки
таких же горлопанов Бога ради, —
слетевшихся в безлунной снежной тьме
на красный огонек его кашне —
и ветра шум, и хлопанье дверей,
мне кажется, его зовут Андрей,
он стар, но смерть его ещё старей,
на целых девять месяцев, с зачатья,

и плазма лужниковских фонарей
его в себя вбирает, как проклятье,
и нерв глазной, истлевший на корню,
он сам подносит как запал — к огню.

* * *

Никто не возвращается в Мары,
где разливают красный чай в пиалы,
и чайхану спасает от жары
прохлада Каракумского канала.
Никто не возвращается в Мары
к мечети с голубыми куполами,
где продает текинские ковры
красавица с запретными чертами
лица, где за чадрою Гюльчатай
припухлость губ и ожиданье чуда,
прощай, Мары, я верил, так и знай —
никто не возвращается оттуда,
и без вести пропавших гарнизон
становится всё больше год от года —
я поднимаю чёрный капюшон
и ставлю правую ступню на воду,
и ухожу на бреющем в разгон
над островками ряски и рогоза,
и плещет на ветру мой балахон,
как чёрная ночная марипоза.

* * *

Он не ищет медвежьей полости света,
он не ищет ялтинской трости деда,
он не ищет крови в пустынном доме, —
он идёт к следам на голом бетоне —

здесь стояла ванна, под ней волшебное мыло,
его в детстве бабушка уронила,
если им намылиться с головою,
время обернётся в новое и живое,
ласточка влетит в огромные сени,
плотью обрастут дорогие тени,
выйдут, потрясая пальмовыми ветвями,
на проспект, где булочная со львами,
и навстречу им выйдет светлый мальчик
с осликом на маечке, не иначе,
тот, что в прошлой жизни во тьме и тлене
ползал по развалинам на коленях.

* * *

Дом, где я жил, так быстро умер, что
я не успел забрать из неотложки
ни письма, ни винтажное пальто,
ни наши мельхиоровые ложки.
Теперь, в своем трёхкомнатном шале,
вплывая в чёрный космос без оглядки
ты не услышишь, как стучит реле
моей необесточенной сетчатки.
Ты не увидишь, ибо далеко,
как падают посмертные сирени
на мальчика в малиновом трико
растянутом и грязном на коленях.
Мне будут сниться цифровые сны,
зашарпленные тучи небосвода,
Москва ещё до ядерной зимы,
какие-то морлоки в переходах,
когда же мой закончится ночлег,
когда меня достанут из-под снега
при поцелуях новой Хины Члек —
пусть рамка увлажняемая века
пройдёт зелёным лазерным лучом
по барельефам станции Динамо,
где мальчик с алебастровым мячом
и девушка, похожая на маму.

* * *

Она поёт про доброго жука
в индустриальном городе Магог
и Гарина прозрачная рука
касается её холодных щек.
О том, как выжить всем смертям назло
она поёт на ящике пустом
и битое зелёное стекло
хрустит под эфемерным каблучком,
и тьма густеет в глубине домов,
и пудреные волосы старух
из барского напольного трюмо
летят, как белый тополиный пух,
и зреют преисподние миры
под ветхой лакированной доской,
и скифские походные костры
пылают под заснеженной Тверской.
Я знаю этот город наизусть,
он извергает дым и воронье,
он сорок лет готовит, как Прокруст,
мне ложе эталонное мое.
И не слезинка на моих щеках,
но воровского воздуха клеймо,
давай ещё про доброго жука,
мне в жилу эта песенка, Жеймо.

Памяти Людмилы Гурченко

Просто пепел к пеплу, огонь когню, просто кровь призывает кровь,
и в Трёхпрудном падает парвеню, — тень её выходит на новь
за весенним мкадом, в глазах тоска, на губах морковный пигмент,
из под крыльев, жёстких, как у жука, изумрудный сочится свет,

так не плачь же, доню, по волосам, смытым с черепа навсегда,
вся Москва тебе взлетная полоса, улетай из мира туда,
где и папа, и мама, и можно поесть, и для деток припасены,
горы белого хлеба и сахара в шесть часов вечера после войны.

* * *

Это только прошлое, Пэм, и прошло давно,
нету больше города N, где идёт кино
бельмондо-габен, и в буфете за четвертак
продают коньяк.
Это только прошлое, Пэм, ведь оно прошло,
мама в световом столпе, от неё тепло,
много разных вывесок по слогам в шесть лет,
нету больше Фигельской там, где лежит мой дед.
Это только музыка, Пэм, чтобы встать с колен,
ветер над Москвой гонит ледяную крупу,
вот земле сырой дань отдам совсем
и сбегу к тебе в Малибу.
Там, где алиллуйя, и нет опоры ни в чём,
кроме поцелуя, целуй меня горячо,
сорок дней спустя в киношке города N,
в губы из дождя, Пэм.

* * *

Говори же со мной, артикулируя эго
монамурных высоток, ампира, бетона, снега,
ибо сердце Москвы колотится в глотке моей,
говори ясней,
чего же ты хочешь — плача ли, смеха,
раблезианства, небытия?
говори же скорей, я узнал в тебе человека
дождя.
Как в шестьдесят седьмом,
на родничке моём,
слушай рукою пульс,
слушай рукою грусть,
положи мне руку на грудь, я боюсь
уснуть.
Это я кричу наобум в твою заречную прану,
в кану, в капернаум, в голубую доминикану.
Красные гиганты, белые карлики, нейтронные розы,
мёртвые ласточки, чудовищные морозы,
и на всём пространстве — ни Бога, ни человека,
только чёрный космос артикулирует эхо.

* * *

На этом свете больше нет зимы,
и мой трехлетний сын не видел снега,
лишь ветер вырывается из тьмы
и бьёт в щиты рекламные с разбега.
Я слышу грубый инфракрасный шум
реки, текущей под стальные своды,
фантомное тевтонское warum?
китайгородских тёмных переходов.
У города расширены зрачки,
он за порогом церебральной смерти,
я не рискую запускать с руки
его ракетно-ядерное сердце.
Сейчас его зажгут со всех сторон
и переправят в Хельгард полным ходом,
и мне кивнёт с усмешкою дракон
и погрузится с мертвецом под воду.

* * *

На Страшном суде в Судетах, где нет Судет,
и времени больше нету, а только свет
стоит небывалой силы и кривизны,
я вижу себя в затылок и со спины:
смывает трупные пятна поток частиц,
как падаль, путём возвратным, я выйду из
подземной своей пещеры под рёв стихий
и вместо символа веры скажу стихи
о том, что душа устала от многих бед,
о том, как она мечтала увидеть Свет,
и тем печаль утолити в конце времён,
пожать плечами и выйти, как Лазарь, вон.

* * *

Я верю в многослойность бытия,
в котором дышат звёзды золотые,
и в то, что безначальна жизнь моя,
и бесконечна, равно как другие,
которые закончили войну
за смертное существованье
и погрузились в прототишину,
где нет необходимости в сознанье,
где нет необходимости в святых
и в серафимах,
и квантовые Господа черты
неугасимы.

* * *

На утро будет ливень ледяной,
а значит, гололёд неимоверный,
здесь мальчик, слабоумием больной,
играет на приставке на фанерной
и тычет в неё пальцами... и вот
везде слюна, но он доволен очень —
когда Атропос жизнь мою прервёт
и встану я пред неподкупны очи,
то промолчу, как должно недомерку —
но, может быть, Ты вспомнишь, как зимой
я мальчику разрисовал фанерку,

разрисовал фанерку, Боже мой

* * *

А он болел, а торф горел,
и над Садовым дым висел,
вот так, повиснув надо мной,
мой голос, гулкий и шальной,
бесшумно подойдёт к окну,
задвижку нужную найдёт
и медленно в ночную тьму
над Черногрязской упадёт,
и в тот же миг наступит свет,
пойдёт черёмуховый снег
и вдруг раздастся надо мной
прощальный, громкий, ледяной
скрип деревянных галерей,
стук ставен, хлопанье дверей,
и хрупкий голос на ветру:
— я не умру, я не умру.

Via  [info]o_ermolaeva

buida, yuri

Лонг-лист Русской премии

В номинации “крупная проза”:

1. Буланова Оксана, (Азербайджан), роман «Двое»;

2. Вачедин Дмитрий (Германия), роман «Снежные немцы»;

3. Ганин Глеб (Украина), «Мардыба интервью. Маленький роман»;

4. Дворкин Эдуард (Германия), роман «Игрушка случайности»;

5. Калаус Лиля (Казахстан), «Фонд последней надежды. (Пост)колониальный роман»;

6. Костевич Ирина (Казахстан), «Мне 14 уже два года. Подростковый роман»;

7. Любинский Александр (Израиль), роман «Виноградники ночи»;

8. Мациевский Константин (Украина), роман «Предисловие»;

9. Нгуен Кристина (Украина), роман «Жирный»;

10. Павлов Александр (Украина), роман «Снег на болоте»;

11. Палей Марина (Нидерланды), «Хор. Роман-притча»;

12. Р.Марлоу (Латвия), роман «Пять баксов для доктора Брауна»;

13. Рафеенко Владимир (Украина), «Московский дивертисмент. Роман-илиада»;

14. Хазов Сергей (Франция), роман «Другое детство»;

15. Шушарина Татьяна (Казахстан), роман «День восьмой: эволюция продолжается».

«Короткий список» конкурса «Русская Премия» будет объявлен во второй половине марта, победители – названы на VI Церемонии награждения, которая состоится в Москве в конце апреля 2011 года.

http://www.russpremia.ru/

buida, yuri

Премия Андрея Белого 2010

Номинация «Проза»:
Анатолий Гаврилов (Владимир), «Берлинская флейта». М.: КоЛибри, 2010;


Номинация «Поэзия»:
Сергей Стратановский (С.-Петербург), «Оживление бубна». М.: Новое издательство, 2009; Смоковница. СПб.: Пушкинский фонд, 2010;

Номинация «Гуманитарные исследования»:
Людмила Зубова (С.-Петербург), «Языки современной поэзии». М.: НЛО, 2010;

Номинация «Литературные проекты»:
Сергей Кудрявцев (Москва), издательство «Гилея»: издание ПСС Г.Н. Айги в семи томах и др.
Евгений Кольчужкин (Томск/Москва), издательство «Водолей»: издание собр. соч. С.В. Петрова в двух томах и др.

Специальная премия за перевод присуждена Алексею Прокопьеву за переводы с с английского (Чосер, Спенсер, Милтон, Уайльд, Дж.М. Хопкинс и др.), немецкого (Рильке, Ницше, Тракль, Бенн, Гейм и др.), шведского (Транстрёмер и др.).

http://www.openspace.ru/news/details/19001/

buida, yuri

Сколько раз ни ночевал я в Москве…

Сколько раз ни ночевал я в Москве, всегда это были
Убитые напрочь жилища, cтуденческие халупы,
За стеклами, рыжими от двадцатилетней пыли,
Будто бы перевернутого старинного телеприемника огромные многочисленные тусклые лампы,
Вздымавшиеся над долиной реки Сетунь, страшно мерцали
Всю долгую дождливую ночь, ни ответа, ни привета,
А люди, которые меня у себя принимали,
Всегда платили кому-то какую-то бешеную квартплату
За холодильник с изображением олимпийского мишки,
В котором не было ничего, кроме пакетика засохшего лавра,
За белым огнем горящие бессонные высотки и многоэтажки.
Однажды я ночевал даже в келье Троице-Cергиевой Лавры,
Но в пустыне московской живет гораздо больше монахов,
Тусклые металлические колбы церквей в ясный день, бронзы обшарпанной листья,
Лица моих новых виртуальных друзей я помню плохо,
Но зато хорошо – их бессонные обреченные подъезды, все похожие на тот подъезд, где убили Влада Листьева.
С экрана старого телевизора со снятой задней крышкой,
Стоявшего в доме моего деда на две тысячи сто втором километре,
Смотрел этот мертвец в красивых подтяжках,
И вот по лицу его пробегала рябь, как от свежего ветра.
Как свежего ветра свист, осин облетевших шорох,
И вот уже тебе ни Явлинского, ни Гайдара
За две тысячи километров в доме без шторок,
Когда изображение пропадало,
Предпринимался магический ритуал телевизионного вуду -
Шевелишь отверткой пыльную электронную колбу,
И где-то в Москве медленно загораются вечерние башни МГУ и МИДа,
Трогается остановившийся в тоннеле поезд, с облегчением выдыхают полупрозрачные толпы.
А ночью проснешься на полу, на пыльном паласе,
Охваченный смутным восторгом покатавшегося на метро,
В столице этой бездомности, у потертых золотых ананасов
Падает мокрый снег в банном свете прожекторов.

http://noctu-vigilus.livejournal.com/457611.html?style=mine

via delya_rape
buida, yuri

“Неприкосновенный запас”, №2 (70), 2010

Тема номера – город, точнее, производство пространства.

Анри Лефевр в эссе “Социальное пространство” пытается ввести читателя в тему следующим образом: “Производство пространства. Эта комбинация слов не имеет ни малейшего смысла, пока концепциями оперируют философы. Пространство философов мог создать только бог, в качестве своего первого творения, бог картезианцев (Декарта, Мальбранша, Спинозы, Лейбница) или абсолют посткантианцев (Шеллинга, Фихте и Гегеля). И если позднее пространство стало напоминать деградацию “существа”, разворачивающуюся во времени, эта унизительная оценка ничего не меняла по существу дела. Лишенное ценности, релятивизированное пространство тем не менее продолжало зависеть от абсолюта и длительности (как у Бергсона). Теперь представим себе город, пространство, оформленное, отделанное, полное разнообразной социальной активности, развертывавшейся в ходе исторического времени. Это творение илипродукт?..”

Эссе Александра Кустарева носит красноречивое название “О градогосударстве”: “Есть представление, что именно к ним (городам – Ю.Б.) может перейти функционально-политическая гегемония в мире. В конце концов, богатство (фонды, капитал и особенно “человеческий капитал”) территориальных геополитий, монополизировавших этикетки “нация”, “государство” или “национальное государство”, всегда было локализовано в городах. Более того, оно было сконцентрировано в небольшом числе крупных городских агломераций (мегаполисов), а там, где это было не совсем так (то есть балансировалось, скажем, ресурсами недр), безусловно, в них генерировалось. Западная цивилизация - сперва христианство, а затем капитализм - родилась в городе. И в эпоху модерна полюсами экономического развития были города, или же зоны развития быстро урбанизировались, как, например, в классическом случае промышленных деревень в Англии в начале XIX века. Почему же суверенными геополитиями и активными участниками глобальной системы являются территориальные государства, а не города? То есть почему глобальная система функционирует как пространство международных (правильнее - межгосударственных), а не междугородних отношений? То есть почему G8 составлена из восьми государств, а не из восьми главных городов мира, например Нью-Йорка (1), Лондона (2), Парижа (3), Токио (4), Сингапура (5), Берлина (6), Вены (7), Амстердама (8). Дурацкий как будто бы вопрос…”

О власти в городских сообществах – Валерий Ледяев, Владимир Гельман, Сергей Рыженков, Ольга Бычкова, Елена Белокурова, Дмитрий Воробьев, Надежда Борисова.

В разделе “Городские призраки: память, история, воображение” – Мишель де Серто (призраки в городе), Полина Барскова (темнота в блокадном Ленинграде), Сергей Харевский (исторический Минск существует только в нашем сознании), Михаил Рожанский (иркутские памятники).

Ричард Сеннет с эссе о мультикультурном Нью-Йорке.

В разделе “Город как образ и представление” – Нериюс Милерюс (город как модель для катастрофы), Ольга Блекледж (телевизионный город), Елена Трубина (классические метафоры города).

Александр Согомонов о городской идентичности, Пол Чэттертон о креативном городе, Лоик Вакан о городской маргинальности будущего, Катя Макарова о постиндустриализме, джентрификации и трансформации в Москве, Ольга Вендина о перспективах городов.

http://magazines.russ.ru/nz/2010/2/

buida, yuri

Стихи Элины Леоновой

Ты не был поэтом, и я не была поэтом.
Мы были фантомами, пылью, фонарным светом
в квартире художницы на этаже высоком,
где пахло бумагой, маслом, лимонным соком.

Покуда мы спали, и после, когда проснулись,
хозяйка квартиры сидела на жёстком стуле
в тельняшке на вырост и тёплых носочках алых.
И бог её знает, что она рисовала.

В рассвете, неповторимом по-петроградски,
испачкав скулу случайно лазурной краской —
бессчётные мысли чужие, узор обоев,
пустынную площадь,
но точно не нас с тобою.

***

Дождь ускоряется. Дождь переходит в ливень

Н. Казанская

Наступит день. Кусая карандаш,
ты не предашь меня, но передашь
небесному товарищу, который
войдёт в окно, всплеснув тяжёлой шторой.

Он даст прочесть формальный приговор,
и ты прочтёшь, что я подлец и вор,
и удивишься, может быть, иначе
взглянув на гостя — что всё это значит.

Ты ждал трубы. Мерцания светила.
Такого света, чтоб на всё хватило,
на всех хватило: мёртвых и живых;
постели свежескошенной травы,

и леса ждал, и облаков над лесом,
одновременно ангелов и бесов,
но не того, кто, шляпу теребя,
служебной скукой смотрит на тебя.

И почему из всех людей на свете
он хочет, чтобы ты ему ответил,
в который день (мол, выбирай любой)
забрать меня. Забрать меня с собой.

И вот, среди совсем неподходящих
простых предметов: стол, картонный ящик,
пустая кружка, зеркало, журнал,
и всё, чему названий не узнал,

ты вдруг поймёшь, что некуда деваться.
Перебегать, срываться, сомневаться,
и что ответ “не буду” запрещён,
что лучше ты, чем кто-нибудь ещё,

и скажешь: завтра днём, когда, конечно,
польётся дождь, и сквозь него неспешно
посмотрит солнце, глаз не уводя,
и дождь ударит, в ливень перейдя.

* * *

снова увидеть сосны на морском берегу (с)

Сосновый закончился лес, начинается море;
иголки, песок вперемешку — представь себе это.
Поедем туда, ну пожалуйста, не о чем спорить,
ведь лето закончится, прежде, чем кончится лето.

Я лучше умею быть девушкой
в сливовом платье,
плывущим напевом особенной северной грусти,
чем, скажем, поэтом. Мы час на прогулку истратим,
и берег морской нас уже никогда не отпустит.

Я всё ещё там, я стою и отчётливо вижу,
как кроны затихли, предчувствую близость рассвета,
качаясь в вагонах, кончаясь героями книжек,
печалясь над лучшей из песен. Не зная об этом.

 

Об авторе | Элина Леонова родилась в 1990 году в Санкт-Петербурге. Студентка СПБГУ, факультет философии и политологии, кафедра библеистики и гебраистики. Самая молодая победительница турнира поэтов Седьмого международного волошинского фестиваля (2009 год, Коктебель). Живёт в Санкт-Петербурге.

http://magazines.russ.ru/znamia/2010/4/le10.html

buida, yuri

Григорий Ревзин об Александре Пятигорском

Григорий Ревзин когда-то жил по соседству с Пятигорским.

“Когда в детстве тебя качают на руках, ты полагаешь само собой разумеющимся, что мир вокруг весьма нестабилен, а ты представляешь собой более или менее устойчивое место, причем в "более или менее" заключена особая приятность покачивания. Мы случайно встретились через 30 лет, он картинно простер руки и воскликнул: "Старик, я качал тебя на руках!" А больше вообще ничего не сказал, как будто продолжения и не требуется. Это был факир и мудрец, который показывал и учил, что мир лишен смысла, а некий неопределенный смысл возникает только из жизни твоего даже не сознания, а мыслящего тела, которое с интересом наблюдает за собственным сознанием со стороны. Мне кажется, когда обнаруживаешь, что мир вокруг перешел границу абсурда (а ведь это часто бывает), этот философский опыт неоценим. Жалко только, что, когда факир показывает фокус, он длится от и до, а дальше ничего нет”.

Текст полностью: http://www.kommersant.ru/doc.aspx?DocsID=1263020&NodesID=8